«Я вместе с секретаршами фюрера фрау Христиан и фрау Юнге, с ассистенткой фюрера по диете фрейлейн Манциали и секретаршей Бормана фрейлейн Крюгер должен был пробиваться на север в группе Монке. В 22.00 начался прорыв. Наша группа без потерь дошла до района вокзала Веддинг, где встретила сопротивление противника. После перегруппировки к полудню 2.5.45 мы дошли до пивоварни Шультхайс у вокзала. Среди солдат, находящихся там, ходили слухи, что Берлин капитулировал, и среди них было заметно разложение.
Находящиеся среди нас четыре женщины после этого были отпущены бригаденфюрером СС Монке, и они тотчас же покинули пивоварню. Куда они ушли, я не знаю. В пивоварне Шультхайс я был взят в плен».
Группа, в которой находились Борман, Раттенхубер, врач Штумпфеггер и шофер Гитлера Кемпка, пробивалась под прикрытием танка. Но брошенная из окна граната ударила в танк с левой его стороны, где шли Борман и Штумпфеггер, и взрыв накрыл их обоих.
Так свидетельствовали очевидцы.
«Я был ранен, — пишет Раттенхубер, — и попал в плен к русским».
Слухи о смерти Гитлера просочились из бункера фюрера в соединенное с ним убежище под имперской канцелярией, но обстоятельства его смерти держались в тайне.
Стараясь сохранить миф о величии фюрера, его преемник гроссадмирал Дениц заявил, что Гитлер пал, сражаясь во главе защитников Берлина.
Генерал Вейдлинг, узнав о самоубийстве Гитлера, счел, что такой уход недопустим для командующего, чьи войска продолжают биться. В ночь на 2 мая он выслал парламентеров. Рано утром 2 мая Вейдлинг перешел линию фронта. Он обратился к берлинскому гарнизону:
«30 апреля фюрер нас, присягавших на верность ему, бросил на произвол судьбы. Вы считаете, что по приказу фюрера все еще должны сражаться за Берлин, несмотря на отсутствие тяжелого оружия, боеприпасов, несмотря на общую обстановку, которая делает бессмысленной борьбу.
Каждый час, который вы продолжаете сражаться, продлевает ужасные страдания гражданского населения Берлина и наших раненых. Каждый, кто падет в борьбе за Берлин, принесет напрасную жертву.
По согласованию с Верховным командованием советских войск требую немедленного прекращения борьбы».
2 мая Берлин капитулировал.
Какая-то жизнь шла без нас по земле, пока мы все еще вникали в подробности последних дней имперской канцелярии.
Однажды мы остановились на окраине Берлина, где размещалось несколько штабных отделов. Возле дома, который нам было указано занять, стояла тележка, груженная барахлом и продуктами, с красно-бело-зеленым итальянским флагом на передке. Привязанная к тележке корова терпеливо поджидала хозяев.
Мы поднялись в квартиру, из которой неслись звуки музыки. Все двери были распахнуты. В большой комнате сидели итальянцы в изодранной, грязной одежде, держа на коленях большие картонные коробки, и мечтательно слушали музыку. Их молодой вихрастый музыкант самозабвенно бил по клавишам. Вынутая из такой же, как у всех остальных, коробки, сидела перед ним на пианино великолепная кукла. По дороге сюда эти итальянцы шли мимо оптового склада игрушек, и каждый из них взял по кукле.
Они заметили нас и шумно поднялись с мест. В ответ на обращенные к ним по-немецки вопросы они упрямо замотали головами, не желая разговаривать на языке врага. Каскад жестов, возгласов обрушился на нас. Они что-то восклицали, прикладывая руки к сердцу. А музыкант схватил с пианино куклу и преподнес мне, и все зашумели и стали одобрительно шлепать его по спине.
Они уходили, напевая и унося большие картонные коробки с куклами. Их поджидала внизу тележка с поклажей и корова, которая должна была кормить своих новых хозяев в их долгом пути до Италии.
— Гитлер капут! — сказали они нам в качестве прощального привета.
