Я помахал рукой хозяину кафе Вэлли и свернул в парадное, на котором, среди прочего, была и начищенная до блеска медная табличка «Бюро по трудоустройству демобилизованных офицеров». Обои в цветочек, которыми было оклеено фойе, лишь усиливали осенние настроения. Лестничная площадка первого этажа пахла ацетоном, а из-за двери с табличкой «Киномонтажная» доносилось тихое стрекотание кинопроектора Следующий этаж был оборудован как театральное ателье, что позволяло нам покупать, переделывать или шить любую требуемую униформу. Именно здесь сидела Алиса. Алиса была чем-то средним между библиотекарем и консьержкой. Любому, кто считал, что в этом здании можно хоть что-нибудь сделать без одобрения Алисы, я бы не позавидовал.
— Вы опоздали, сэр, — сказала Алиса. Она закрывала крышечкой банку растворимого кофе «Нескафе».
— Вы как всегда правы, Алиса, — сказал я. — Просто не знаю, что бы мы без вас делали. — Я поднимался в свой кабинет. Из отдела доставки неслось грустное соло на тромбоне из пьесы «Да хранят тебя ангелы» — пластинок в отделе была прорва Джин ждала меня на лестнице.
— Без опозданий нельзя, — сказала она.
— Корнеты здесь действительно вступают позднее, — объяснил я.
— Я имею в виду твое опоздание. — Она повесила мой старый плащ на деревянную вешалку с выжженным клеймом «Украдено из машбюро».
— Как тебе нравится кабинет? — спросила Джин.
Я обвел взглядом вытертый ковер на полу, стол Джин из тикового дерева с новенькой машинкой ИБМ и тут заметил его. На подоконнике стоял горшок с колючим растением.
— Очень мило, — сказал я. Листья у него были длинные, с колючками, ярко-зеленые в середине и желтые по колючим краям. Единственное, что оно меняло в комнате, так это загораживало и без того тусклый лондонский свет. — Очень мило, — повторил я.
— Тещин язык, — сказала Джин, — так он называется.
— Ты злоупотребляешь моей доверчивостью, — сказал я.
— Именно эти слова произнес Доулиш, когда увидел твой финансовый отчет за предыдущий месяц.
Я отпер папку входящих документов. Джин уже рассортировала большинство из них. Противнее всего были политические материалы. Длинные переводы статей из «Униты», «Партийной информации»[12] и двух других информационных изданий ждали меня уже около недели. Эту работу за тебя никто сделать не может.
— Его скосил счет из «Айви», — сказала Джин.
Я расписался на двух информационных листках, будто бы прочел их, и переложил их в папку исходящих. Иначе с ними не разделаешься.
— Я же говорила тебе, он обязательно заметит, что это был мой день рождения, — сказала Джин.
— Перестань ныть, — сказал я. — С Бабусей я сам все улажу.
— Ха-ха, — откликнулась Джин. — Ты его только не увольняй.
— Здесь шучу только я. Что тебе удалось сделать для Поля Луи Брума?
— Я направила просьбу о документах в министерство внутренних дел. Затем послала в Интерпол голубой[13] запрос о бертильоновской идентификации, если они что-нибудь найдут. Пока ответа нет. Бабуся хочет, чтобы в десять пятнадцать ты пришел в киномонтажную, где будут просматривать имеющиеся у нас пленки с советскими военными, работающими в Карлхортском районе. В одиннадцать Доулиш вызывает тебя к себе. На обеденное время договоренностей нет. Если хочешь, я закажу тебе бутерброды у Вэлли. Звонил Хэллам из министерства внутренних дел, хочет встретиться с тобой. Я сказала, что ты зайдешь к нему завтра утром между девятью и пол-одиннадцатого. Получено подтверждение заказа авиабилетов в Берлин на завтрашний вечер, с гостиницей тоже все в порядке.
— Ты удивительное создание, — сказал я.
Джин положила на мой стол дюжину писем, рука ее коснулась моего плеча, на меня пахнуло духами «Арпеж».
— Я сегодня вечером не смогу, — сказал я.
— Три верхних письма должны быть готовы сегодня к одиннадцати. Заявки не срочные.
— Я так ждал, — сказал я, — но тут еще это проклятое дело с девицей Стил. — Джин направилась к двери. В дверях она на мгновение остановилась и бросила на меня взгляд. Я различил слабый румянец раздражения на ее щеках, я слишком хорошо знал ее. Строгость ее простого прямого платья лишь подчеркивала женственность позы.
— Я Цирцея, — сказала она. — Все, кто пьет из моей чаши, превращаются в свиней. — Она отвернулась. — Ты не исключение. — Она бросила последние слова через плечо.
— Будь умницей, Джин, — сказал я, но она уже ушла.
у Доулиша был единственный во всем здании кабинет с двумя окнами. Темных очков там не требовалось, но и фонарика тоже. Доулиш все время покупал что-нибудь из старинной мебели. Часто он уходил, сославшись на какое-то дело, но все знали, что он возвратится с Портобелло-роуд с письменным столом или вешалкой-аспидистрой.
