— Вы невозможный человек, — сказал Хэллам. — Никогда не знаешь, серьезно вы говорите или шутите.
Не помогая ему решить загадку, я бросил пальто на диван. Развернув бумагу, я поставил бутылку рома на комод между полупустой коробкой мармелада «Тинтри» и вустерским соусом.
Стопка туристских проспектов выросла. На верхнем из них была видна фотография океанского лайнера на рассвете. В иллюминаторах горел золотой свет, обещавший прекрасный воздух. На переднем плане женщина прижимала маленького пуделя к своему норковому манто, как бы доказывая правоту рекламного призыва: «Роскошные круизы для тонких ценителей».
— Ром, — сказал Хэллам, — это очень здорово. Я сам только что принес бутылку алжирского вина. — Он пододвинул завернутую в бумагу бутылку алжирского вина к рому «Лемон Харт»; мгновение мы оба смотрели на бутылки. — А не выпить ли нам? — спросил Хэллам.
— С удовольствием, — сказал я.
Хэллам просиял.
— Как насчет рома?
— Какого? — спросил я.
— Вот этого, — ответил Хэллам. — Который вы принесли.
— Идет, — сказал я.
Хэллам засуетился, принялся выжимать сок из лимонов и кипятить воду на маленькой газовой горелке в камине.
— Как поживает Бабуся Доулиш? — спросил он, склоняясь над чайником.
— Стареет.
— Мы все стареем, — сказал Хэллам. — По-своему, Доулиш — очень неплохой человек. — Я промолчал. Хэллам продолжал: — Прав да, немного важничает. Как это принято в верхних эшелонах Уайтхолла, но все равно парень он неплохой.
— А я и не знал, что вы знакомы, — сказал я.
— Доулиш работал недолго в министерстве внутренних дел. Он занимал кабинет рядом с лифтом на моем этаже. Он сказал, что шум его совершенно замучил, а иначе я бы сам переехал в его кабинет. — Хэллам распрямился, держа в руках два бокала дымящейся жидкости. — Попробуйте-ка.
Я попробовал. Напиток являл собой сладкую жидкость, какую-то смесь горячей воды, лимона, гвоздики и масла.
— Алкоголя не чувствую, — сказал я.
— Его там и нет. Я же еще ром не наливал. — Он откупорил бутылку и плеснул немного в оба стакана. На улице раздался треск взорвавшейся шутихи.
— Я в принципе всегда был против, — сказал Хэллам.
— Чего? Алкоголя?
— Фейерверочной ночи, — сказал Хэллам. — Каждый год пугают животных и калечат детей. Случаются ужасные несчастья, хулиганы бросают горячие фейерверки в почтовые ящики, бутылки с молоком, привязывают их к несчастным животным. Отвратительно. Пожарные в этот день всегда несут потери, отделения «скорой помощи» в больницах переполнены. Кому это выгодно?
— Фирме «Брокс файеруокс», — сказал я.
— Да, — согласился Хэллам, — и магазинам, продающим их продукцию. Сегодня немалые деньги переходят из рук в руки. Многие в министерстве внутренних дел против этого, уверяю вас, но нам противостоят интересы... — Хэллам безнадежно развел руками.
Я сел на диван и принялся рыться в грампластинках Хэллама. У него было много современной музыки. Я выбрал пластинку со скрипичным концертом Берга.
— Можно послушать? — спросил я.
— Пусть платят, — сказал Хэллам. — Надо им выставить счет за все несчастные случаи и сожженные дома, а если после этого у них еще останутся деньги, то их надо раздать держателям акций.
— Но ведь они и сигнальные ракеты производят, — заметил я.
— Очень немного. Я знакомился с этой фирмой. Отвратительно делать деньги на таких вещах. Если бы сами муниципальные власти организовывали фейерверочное представление, тогда другое дело...
— Можно послушать эту пластинку? — снова спросил я.
— Лучше вот эту. Превосходная вещь. — Он порылся в пластинках и нашел любимую вещь Саманты: Шенберговы «Вариации для духового оркестра». — Сильный мелодичный рисунок сохраняется даже при переходе в новую тональность, — пояснил Хэллам. — Прекрасная вещь. Изумительная.
Зазвучала эта неотвязная дисгармоничная музыка, от которой мне, похоже, никуда было не деться. Может, это было просто совпадение, но я думал иначе. Музыка не заглушала взрывов, криков и шипения ракет, доносившихся с улицы. Когда музыка закончилась, Хэллам приготовил нам еще по одному бокалу напитка. В темноте, заметил он, люди не замечают, полный у них бокал или нет. После каждого очень громкого взрыва Хэллам принимался успокаивать одного из своих котов.
— Конфуций, — позвал он. С котами он говорил необычно высоким голосом. — Фэнг. — Фэнг оказался совершенно квадратным существом с четырьмя ножками по углам. Лениво выбравшись из-под дивана, он сделал четыре шага к центру комнаты, лег на ковер и тут же уснул.
— Они, кажется, не очень-то и боятся.
— Пока нет, — сказал Хэллам. — Но как начнут взрываться большие ракеты, все может быть. Перед тем как мы пойдем на улицу, я дам им снотворное.
— Если вы дадите снотворное вот этому, он просто упадет в миску с молоком.
Хэллам натужно хихикнул.
— Где мой Конфуций?
Конфуций был намного шустрее своего собрата. Он встал с кровати и с неловкой грацией, присущей сиамским котам, легко вспрыгнул на плечо Хэллама. Помурлыкав, он заслужил ласку хозяина.
— Прекрасные существа, — сказал он, — очень гордые.
— Да, — сказал я.
— Нам потребуется ваша помощь, — сказал Хэллам.
— Я в котах мало что смыслю, — сказал я.
