Берлинский синдром полностью

Он снова включил свет и вернулся к кровати. Их секс был таким бурным, будто они сдавали экзамен по этой дисциплине и его результаты были крайне важны. Все хладнокровие покинуло их вместе с одеждой. В постели она чувствовала все гораздо сильнее, чем обычно; именно Энди одновременно удерживал ее и высвобождал — пузырь, поднимающийся к поверхности. Но когда все закончилось и они отпали друг от друга, она не могла не почувствовать облегчения. Дело, вокруг которого они танцевали весь день, сделано — никто никому ничего не должен.

Он первым нарушил молчание:

— Забавно, что мы дошли до этого, как по-твоему?

Она хотела бы уже уснуть и не участвовать в разборе полетов.

— Что ты имеешь в виду?

Раньше разговоры после секса пугали ее: у нее постоянно возникало ощущение, что ее ответы звучат как-то не так. Но сейчас его вопросы просто раздражали. Не хотелось обсуждать то, чем они только что занимались, по крайней мере, сразу после окончания.

— Ну, вчера ты лежала, читая, на скамейке на площади, а теперь мы лежим голые здесь.

— Но мы по-прежнему чужие друг другу, — сказала она, мысленно возвращаясь назад, и неожиданно поняла. — Ты видел, как я читаю? Где? У концертного зала? — Она приподняла голову и посмотрела на него.

— Конечно. Именно поэтому я и заговорил с тобой.

В этом был смысл, и она уловила трепет предчувствия. Она-то решила, что он просто случайно оказался рядом с ней на перекрестке с пакетом клубники в руках. Это предчувствие, несомненно, что-то значило, но сон манил ее, и она надеялась, что он больше ничего не скажет. Замерзнув, она протянула руку за одеялом, чтобы накрыться.

— Нет, подожди. — Энди взял ее руку в свои.

— Я замерзла. — Она снова потянулась за одеялом.

Он схватил ее за запястье, прижав руку к ее телу.

— Нет, правда, подожди. Когда ты совсем замерзнешь, а потом укроешься, увидишь, что эффект будет намного лучше. — Он посмотрел на нее. — Обещаю.

— Хорошо.

Дрожь ползла вверх по ноге, готовая внезапно наброситься на нее. Она пыталась представить, как это восхитительно, но тело только медленно коченело. Она крепко сжала колени, не желая шевелиться и тревожить воздух вокруг себя. Затем, когда коленные суставы расслабились, левая нога принялась неудержимо подергиваться, словно пытаясь двигаться взад и вперед, чтобы согреться. Она снова сжала колени, стараясь не думать о том, как она замерзла, и все равно думала только об этом. В конце концов, она сдалась и, свернувшись калачиком, прижалась к Энди. Но от него исходило мало тепла, ровно столько, чтобы напомнить ей, как замерзло ее тело. Она добралась до одеяла и натянула его на себя.

— Итак, что дальше? — Его голос донесся по воздуху до ее уха, а затем, вибрируя, прошел через грудь к другому узу.

— Ты выключишь свет, и я провалюсь в глубокий сон? — Пожалуйста, ну, пожалуйста, пусть она поспит.

— А потом? Что потом? — Он сместил ее со своей груди и выскользнул из постели, чтобы выключить свет. — А как же любовь?

Его бестелесный голос плыл от края кровати, стелился за ним, затем он снова забрался в постель рядом с ней. Неужели он в самом деле так сказал? Вряд ли он имел в виду что-то серьезное.

— Любовь?

— Она придет, как ты думаешь? К нам? — С этими словами он обнял ее, но, несмотря на тепло, у нее возникла мысль встать, одеться и уйти.

Она закрыла глаза и стала ждать, когда ее заберет сон.

Одна грудь у Клэр больше другой. И она чуть больше отвисает. Ее левая грудь. Для него — правая. Он наблюдает, как она двигается, когда Клэр лениво потягивается. Она поднимает руки над головой, берется одной рукой за локоть другой и удерживает эту позу. Когда она так делает, ее груди поднимаются и сходятся вместе, но все равно видно, что одна из них немного больше. Наверное, потому что она правша. А она правша? Он старается представить, как она тянется к чему-нибудь или ест, но не может вспомнить, какой рукой она это делает. И вряд ли он видел, как она пишет. Может, ей просто не на чем или не о чем писать? У него возникает ощущение, что он знает ее тело лучше, чем свое, и при этом не знает, правша она или левша. Если он купит ей записную книжку, станет ли она вести дневник? Записывать туда события каждого дня, проведенного ими вместе, размышлять о будущем? Станет ли она вообще упоминать о нем?

— У тебя одна грудь больше другой.

Она смотрит на него. И ничего не говорит. Роняет руки, потом снова поднимает их, теперь держась за другой локоть. На ней его спортивные шорты, и каждый раз, когда она поднимает руки, он видит, что они закатаны на талии, чтобы не упали.

— Левая.

Интересно, всегда ли так было? Раньше он не замечал. Одна грудь чуть ниже другой. Совсем немного. Самую чуточку. Но достаточно, чтобы заметить, если присмотреться повнимательнее. Ему нравится разглядывать ее: он открывает для себя так много необычного. Каждый день она как новый человек.

— Я знаю.

— Ого. — Он-то думал, что сообщает ей новость.

— И кстати, такое есть у большинства женщин.