– фантастика. Не снайперы ли тебя учили?
– Вот таким образом, – проговорил Спирин. – Еще одну для ровного счета?
– Хватит. Я не миллионер. Дай-ка посмотреть игрушку.
– Прошу, пан. – Спирин протянул пистолет, снисходительно ободряя. – Попробуй. А вдруг получится. В следующую сосульку справа. Только без моего ковбойского щегольства. Прицелься. Нажимай спусковой крючок плавно, не дергай. Хоп?
Андрей взял пистолет с добротной рубчатой рукояткой, нагретый большой ладонью Спирина; пистолет, удлиненный трубкой глушителя, не был похож на «вальтер» угловатой массивностью, и Андрей заметил с усмешкой:
– Почему-то эта штука мне кое-что напоминает.
– Кого или что?
– Одну сволочь в той милиции.
– Назови фамилию.
– Лейтенант Кустенко. Садист чистой воды.
– Почти все сволочи носят с девяносто второго года пистолеты преспокойно, – ответил Спирин. – В том числе и я. Не впадай в воспоминания. Сейчас – излишне. Целься и стреляй.
Андрей прицелился в синевато отблескивающую гранями висюльку правее той, которую срезал пулей Спирин, и, плавно нажимая на спуск, выстрелил. Висюлька все так же висела неподвижно. Морщась, Андрей выстрелил второй раз. В люстре ничего не изменилось. Спирин с оттенком досады скомандовал:
– Хватит. Давай сюда пистолет. – И наставительно прибавил: – С такой обороной тебя укокошат при первой возможности. Набивать руку и глаз надо. Где-нибудь за городом. Купить пистолет я тебе помогу. Каин проблем. Лужники, Тишинка, Черемушкинский рынок. Везде есть. Но торговцев надо чуять. Облапошат – не успеешь крикнуть «мама».
– Покупать не надо. Я сам куплю.
– Сам?
– Сам. Возьми свою игрушку. Ты можешь мне помочь приобрести разрешение на оружие? По-моему, ты связан с этим…
Спирин раздумчиво подержал в руке пистолет, отвинтил глушитель, откинул полу своего модного пиджака и вложил пистолет в кобуру:
– Андрю-юша-а, на кой тебе хрен разрешение? Разрешение дает милиция. Зачем засвечиваться? Тем более твое журналистское имя для ментов – красная тряпка. Приобретешь «пушку» – дай глянуть мне. Кое-что я в огнестрельном хозяйстве смыслю. Кобуру подарю, это добро есть. А совет вот какой: пиджак, естественно, должен быть пошире, днем оружие не носи, только вечером и ночью, когда один. В особых обстоятельствах пистолет может не помешать – придает уверенность и наглость! Не обижайся, до мастерства киллера тебе далеко. Ну а по сути, что с тобой творится? Где твой любимый Кант, отцы святые? Кант! – махнул он рукой. – Куда сунуть категорический императив: надо мною звездное небо, а в груди моей нравственный закон? Эрго: давно миновал этот нравственный закон? Или – как? Не представляю: ты и оружие? Нонсенс! Куда ушло романтическое время нашей молодости, Андрюша? Императив-то был и твой, и мой,а?
– Оставь Канта в покое, – сказал Андрей. – Ты никогда не был силен в философии. Но память на цитаты у тебя гениальная. Нравственные законы, Тимур, будут, черт возьми, до конца мира. Всегда. До Страшного суда. До исчезновения человечества, если хочешь услышать громкие слова.
– В головку лезет другое, Андрюша, – возразил Спирин не в меру благодушно, разлил коньяк и стал ласкать пальцами горлышко бутылки. – Жить приходится по новой формуле, хочешь или не хочешь. Знаешь, какая формула? Жизнь – тюрьма, а мы все свободные заключенные в одной камере, и все приговорены к высшей мере. Или: я люблю Россию, но Россия не любит меня. То есть мы обречены на казнь. И палач, знаешь, кто? Наш сосед по дому, случайный прохожий, киллер – бухой сопливый пацан или идиот, которому нужно испробовать острие ножа. Или ты его, или он тебя. Как это говорилось при социализме – человек человеку друг и брат. Хреновина! Человек человеку – волк, нож в спину или пуля. Такова новая жизнь, Андрей. Высоколобый… разумный Кант не знал, что такое дикий капитализм после термидора в России. Все его поднебесные теории, все душепоклонство превратились в пыль. И не только у нас. На всем шарике.
– Что-то мне не хочется спорить сейчас, хотя ты наговорил «монблан» чепухи, – сказал Андрей и потер висок. – Голова не проходит. И все-таки, Тимур, без кантовского императива все превращается в слякоть, в дерьмо!
– Тогда дернем, чтобы не стать слякотью и дерьмом! Мне коньячок помогает, как глубокий массаж. Как обещающий взгляд игривой женщинки. Как спасательный круг, когда в дерьме по ноздри…
– Ты – оптимист.
– О, вне всякого сомнения! Твое здоровье! – воскликнул Спирин и с видимым вожделением выпил коньяк. – О, разумеется, я эпикуреец, я оптимист! Я гедонист! И еще Бог знает кто! Утром встаю в состоянии, которое определяется так: «черт знает что!» Вечером оно переходит в другое состояние: «черт знает, что такое!» Считай меня пессимистом с качеством надежды. Согласен? Спросишь – надежды на что? На то, что кто-нибудь когда-нибудь ухлопает меня безболезненно! И не изуродует… И не вырвет щипцами глаза…
И он вдруг зажмурился, выдавливая влагу на веках, страшно оскалил плотные зубы и, перекосив лицо, выговорил с выхрипами, с кашлем:
