– Твоя гибель, – сказал он. – Сдается мне – девочку завлекают в золотые сети. Такие же чудесные, как ее волосы. Мой вариант повторится. Бойся всех красивых вертихвосток! Драпай без оглядки. Босиком удирай. В одних носках. Она уже на крючке у этого напудренного с бабочкой. Женщины, женщины, кто вас только выдумал? Кто? Она чем занимается-то? Артистка, небось? Или что-то в этом роде?…
– Что-то в этом роде, – ответил невнимательно Андрей. – Учится в какой-то студии, то ли на курсах. Мечтает быть манекенщицей.
– Эт-того еще не хватало! – вскричал Христофоров. – Петля! Удавка! Оглоблей по голове! Да ты что? Обрубай концы, пока не поздно! Что можно иметь с девицей, у которой сквознячки в голове? Моя хоть администратором была… Бежать, Андриканис, смазать пятки и в одних трусах улепетывать, пока тебя не облапошили, как меня, дурака лопушастого! Долой всех смазливых стервоз, хорошеньких, миленьких, как овечки!
– Перемени пластинку и помолчи-ка с твоими нравоучениями! – отрезал Андрей. – Я тоже – что-то вижу. Твое «долой» – болтовня и всхлип.
– Меняю пластинку, – присмиренным голосом сказал Христофоров. – Так или иначе – а как быть? – И скоропалительно воскликнул: – Слушай, Андрюшенька, у тебя стал какой-то траурный взгляд. Что такое?
Издерганный неустройством с работой, не прирученный к неурядицам без цели, к непроходящему унижению ничегонеделанием, непостоянным заработком, сжигаемый воспоминаниями о страшном октябре девяносто третьего года, металлом засевшими в памяти, Андрей все время силился призвать на помощь непробиваемое мужское спокойствие, некую неподдающуюся мужскую волю, какую издавна мечтал иметь, но убивающая мысль – он не знает, что делать с собой, круто спотыкалась о нежданные препятствия, теряла равновесие, и непредсказуемый поток мутных обстоятельств подхватывал его, нес куда-то, захлестывал, и он терял силы оставаться таким, каким хотел бы оставаться.
– Говорю: с удовольствием удовлетворен, – сказал хрипло Андрей. – Хорошую фразу я услышал здесь, в ресторане.
– Как? Чем удовлетворен? – крикнул Христофоров. – Ты оскорблен, этой… этой пигалицей! И этим напудренным с бабочкой! А я вижу, вижу – ты ее любишь!
– Добавляю с удовольствием: удовлетворен, – повторил Андрей с тугой усмешкой.
– Вот это здорово! Ну и ну! Чем? – разгорячился Христофоров. – Она тебе фигу показывает, а ты удовлетворен! Я своей прощал, а она с каждым спекулянтом в постель лезла! Прощал, прощал и напрощался на свою голову! Не-ет, а этому мордафону бубен набить бы надо! Для науки и опыта! Отвратная, напудренная харя! Ишь ты! Губа не дура… Не-ет, если не ты, то я скандал сейчас ему устрою при этом иностранце! Дам разика два по будке-и чувствительный привет! С моей пассией я набрался практики – побывал во всех милициях!
– Не трать напрасно воинственный пыл, – сказал Андрей. – Бить этому субъекту физиономию – бессмысленное занятие. К черту! Я вроде бы одурел, Ким, от всей этой глупости. Кончено. Пойду. Не допито, не доедено. По-купечески. Ты оставайся.
– Погодь! Глянь-ка туда! – дернул его за рукав Христофоров. – Они тоже уходят. Хрен знает что: за столом еще сидят, а они уходят! Вдвоем почему-то. Понимаешь? Интересно, в какой иномарке он ее повезет? И куда? Как он назвался? Виктор Викторович? Скорпион! Руки чешутся!
Андрей посмотрел мельком: изящный Виктор Викторович грациозно отодвигал стул, помогая Тане выйти из-за стола, затем пошел следом за ней из зала.
– Что ж, подожду, – сказал Андрей и вынул сигарету. – Не хочу встречаться в вестибюле.
– Напрасно! – не унимался Христофоров. – Нахлопать бы ему для приличия по красивенькой вывеске, чтоб заблеял! Не хочешь – разреши мне! Милиция меня не пугает… Наляпаю им милицейских фотографий – и утюг в шляпе! Ударить бы в бубен, а?
– Замараешь руки в пудре. Будь здоров, Ким. Спасибо за компанию. Звони и заходи.
– Ты посмотри, посмотри – он ее уводит. Я бы не стерпел! У тебя железные нервы, Андрей!
– Если хочешь – стальные.
Он вышел из гостиницы через десять минут и уже не увидел то, что хотел почему-то увидеть Христофоров – марку машины.
На лестничной площадке, перед дверью в квартиру он в нерешительности повертел в руках ключ, но позвонил в мастерскую (двери были рядом), и не сразу из глубины комнаты раздалось раскатистое гудение Демидова:
– Херайн, открыто! Кто там?
– Это я. Постараюсь не помешать, – сказал Андрей, входя в знакомый запах красок, гипса, сухого холста и дерева, запах, прочно связанный с дедом и родственный с детства.
Демидов, в рабочей ковбойке, сидел на табурете посреди мастерской, спиной к Андрею, а когда тот вошел, посмотрев из-за плеча, сказал:
– Привет, внук, возьми табуретку и сядь слева. И помолчи.
– С удовольствием удовлетворен, – проговорил Андрей, ужасаясь, что механически повторяет чью-то глупую, застрявшую в памяти фразу, чью-то пошлую бессмыслицу.
– Что? – Демидов покосился воспаленным глазом. – Чем удовлетворен? Да и слово какое-то сверхпротивное: удовлетворен…
– Нет, так, чепуха.
