Таня, накрывшись до подбородка пледом, сидела в кресле-качалке, на своем излюбленном месте, наивно показывая этим, что ничего не переменилось в их отношениях. Да, ничего не переменилось в ее комнате, и он видел всю ту же изящно-дорогую мебель, по вкусу, должно быть, Киры Владимировны: туалетный столик, трехстворчатое зеркало, флакончики духов, увеличенную фотографию Мэрилин Монро рядом с Любовью Орловой и фото английской манекенщицы, тоненькой, как паутинка, Твигги, русские пейзажи над четырьмя застекленными книжными полками. Кира Владимировна держала чистоту в квартире, и в комнате Тани все было опрятно, от зеленого ковра на полу исходила травяная свежесть. Все выглядело как в первый раз, когда он пришел к ней, только тахта в углу была не совсем прибрана, накрыта наспех цветным покрывалом (по-видимому, там до звонка Андрея лежала больная Таня), и что-то испорченное нездоровьем было в ее бледном лице, потрескавшихся, наспех подкрашенных губах, в ее опухшем носе, к которому она прикладывала платок, несмело улыбаясь Андрею.
– Наверное, я сейчас похожа на кикимору, правда? – сказала она, оправдываясь и боязливо ожидая, что он ответит.
– Не знаю, что такое кикимора, – нашелся Андрей, не без усилия входя в манеру разговора, какая раньше установилась между ними. – Ни разу не видел, что за создание.
– Я тоже, – хрипловато ответила она и поперхнулась, прижала платок к горлу, к губам, сделала глубокий вдох и заговорила увереннее: – Наверно, создание с широченным носищем и ужасным басом. А это почти мой портрет! Смешно! Да, смешно и гадко! – добавила она сорвавшимся голосом и с запрокинутым лицом отброси-лась в кресле, положив кулачок с платком на подлокотник, завесив глаза подчерненными ресницами, и стала раскачиваться. Кресло поскрипывало.
«Во сне было не так, и она была другой, – вспомнил Андрей. – Она что-то по-домашнему шила, наклонялась, откусывала нитку».
– Что смешно и гадко? – спросил Андрей.
– Нет, не смешно, а гадко, – повторила Таня и промокнула бисеринки пота на верхней губе. – Какой-то огромный, как сарай, ресторан, фальшивый банкет, и этот толстенький итальянец с кокетливым шарфом на шее. Перед ним заискивали, девочки бесконечно улыбались, а на меня смотрели с ненавистью, когда он со мной разговаривал. И этот Виктор Викторович… Какая все гадость!
Она повернула голову в сторону, чтобы он не видел ее лица, прижалась щекой к спинке кресла, нежное горло было напряженно выгнуто, и чуть уловимо проходила по нему судорога, как от затрудненного глотания или позыва на тошноту.
– Не понимаю, – сказал Андрей. – Неужели вам не нравилось? – проговорил он насильно нейтральным голосом. – За вашим столом крупно веселились. И вы, Таня, обращали на себя внимание.
Качалка перестала скрипеть. Таня недоверчиво обернула голову к Андрею, ее ноги в тесных джинсах были по-детски вытянуты на подножник кресла, и он увидел за краями джинсов вязаные шерстяные носки, комнатные шлепанцы, откровенно, по-домашнему не скрывающие ее болезнь, ее слабость. Но гриппозный голос Тани был сердит:
– Вот этой глупости как раз и не хватало! Обращала внимание, прости меня, Боже! – Она обтерла платочком испарину на лбу, брезгливо съежила переносицу. – Вы видели дурочку, дурочку и еще раз дурочку! Я бездарно играла принцессу на сцене ресторана. По совету Виктора Викторовича. Он хотел, чтобы я очаровала итальянца. Он так и сказал: «Очаруйте его, восходит ваша звезда».
– И вы очаровали, я – свидетель, – против воли иронически сказал Андрей. – Очаровали не только итальянца. Женщины от зависти роняли в рюмки злые слезы, мужчины косили глазами, как совы. Не знаю, что происходило с официантами – бросали ли они в воздух салфетки или тарелки – не видел, но могло быть. Вы были, Таня, чудесны!
«Что я говорю? – опомнился Андрей, видя, как влажно затуманились глаза Тани. – Глупец! За что я ее могу упрекать? Проклятой иронией скрываю ревность. Чертов Отелло!…»
– Я наговорил ерунды, не знаю почему – дернуло и потянуло в другую сторону. Фрейдовские оговорки. Ради Бога, простите. По газетной привычке нафантазировал, наболтал, как трехкопеечный кухонный умник. Простите, ради Бога…
– Вы правы.
– Я прав? В чем?
Танины глаза раздвигались все шире, наполняясь искристым влажным блеском. Она смотрела в лицо Андрея, нисколько не веря в его неуклюжую поправку, но уголки ее губ все же пробовали как бы с благодарностью улыбнуться и не заканчивали улыбку.
– Да нет, – сказала она насильственно бодро. – Вы ни в чем не виноваты. – Таня свесила руку с зажатым платочком через подлокотник, отвернулась, пряча лицо. – Вы просто воспитанный молодой человек, – заговорила она и не то засмеялась, не то всхлипнула. – Вы просто жалеете меня и громоздите комплименты…
