И с вырвавшимся гневом Андрей выругался, с размаха ударил по перилам ребром ладони, ненавидя всю нелепость, всю противоестественность сегодняшнего дня. Подымаясь по лестнице к своему этажу, он уже перескакивал через ступеньки с неподвольной нервной поспешностью и вдруг услышал сверху несильный вопль, почудилось, кто-то, слабея от боли, звал его:
– Андрей, Андрюшенька-а…
Когда он увидел на площадке восьмого этажа сгорбленного на ступеньках Василия Ильича с театрально протянутыми к нему руками, как если бы умолял о пощаде, то понял, что случилось что-то непредвиденное и опасное, и бросился наверх к нему, крича:
– Что? Что, Василий Ильич?
«Неужели еще что-то?… – пронеслось в его голове. – Значит, правда, одно к одному?…»
Воздетое навстречу лицо Василия Ильича передергивалось, от рыданий седая голова тряслась, он повторял узким голосом:
– Ты посмотри, посмотри… что они наделали… Дверь в освещенную из конца в конец мастерскую была открытой, и Андрей вбежал в химический сернистый запах невыветрившейся гари, в такую знакомую ему мастерскую, изуродованную слепыми пустотами на стенах, дымно тлевшим костром, торчащими из него рамами изломанных картин. Он узнал только одну «Баррикаду», обугленные альбомы, увидел затоптанную в пол занавеску перед мольбертом, где раньше стояла недописанная «Катастрофа», и на этой занавеске отвратительные кольца человеческих испражнений.
– Так и знал – что-то случится!… – выговорил со стоном Андрей. – Все одно к одному. Пришла беда, отворяй ворота! Сволочи, сволочи!
Все, разъятое и грубо увиденное сейчас в мастерской, все, что порой предчувствовал он после смерти Демидова. Это сознательное насилие, цинизм, надругательство вызвали в нем взрыв бешенства, удушающими лапами перехватили горло.
– Надо держать удары? Принимать удары? Спирин прав? – вслух заговорил через зубы Андрей, шагая по мастерской. – Удары? Чьи удары? Как их держать? Что-то мне чересчур везет, счастливчику…
– Андрюшенька-а, – пробился к нему вибрирующий голос Василия Ильича. – Все же, может, в милицию надо? Господи, спаси и помоги, что делать, хоть убейся, хоть криком кричи…
Андрей попросил хрипло:
– Не надо кричать. – И обвел глазами разгромленную мастерскую. – Мы сейчас в комнате эха, Василий Ильич. Кричи, вопи, плачь – услышишь эхо. Никто не поможет. Никто. А что милиция? Что она? Убежден – та же комната эха. После девяносто третьего года я не верю никаким милициям!
Василий Ильич вскрикнул жалостливо:
– Ох, я же читал статьи-то твои!… А недавно ты опять демократов этих и омоновцев… А кто ж искать бандитов будет?
– Помолчим, Василий Ильич, хорошо? Андрей обнял за плечи маленького сухонького Василия Ильича, и они начали ходить по мастерской в родственном единении несчастья, уже не говоря друг другу ни слова.
Поздним вечером Андрей позвонил Спирину и рассказал все, что случилось в мастерской Демидова, надеясь на опытный совет. Спирин, не интересуясь подробностями кражи, спросил:
– Ты вызывал милицию?
– Нет.
– Звонил в угрозыск?
– Нет.
– Идиотизм крепчал! Что до угрозыска, то старых сыщиков согласно хрен знает каким реформам – почти разогнали. Но среди молодых есть разные ребята. Попадаются и способные. Живем в Содоме, поэтому результат будет или не будет, все в густом тумане, но лучше хрен целых, хрен десятых, чем хрен без десятых.
– В результат не верю. Судя по газетам и ящику, почти никого не ловят. С милицией у меня отношения премилые. В последних статьях в «России» я вспомнил рыцарей девяносто третьего года. И были анонимные любезные звонки, обещали мне самую серьезную жизнь. Ты что замолчал, Тимур?
– Думаю.
– О чем? О моей нежной любви с милицией?
– Приходят не самые зрелые мысли, старик.
– А именно?
– Этот жлоб… как его… о котором ты мне говорил… Песков заявлялся в мастерскую Демидова?
– Не он один. Иногда мастерская превращалась в проходной двор. Дед любил возбудить публику.
– Я не про публику. А о продавцах и перекупщиках. Данной своры сейчас – вагон и маленькая вагонетка. Купят и перепродадут мать родну.
– Знаю, что у Пескова магазинчик возле Арбата. Дед изредка продавал ему пейзажи.
– Украденные картины в магазинчиках вряд ли продают.
– Подозреваешь Пескова, Тимур?
– Ни хрена подобного. Он на такое не пойдет. Впрямую. Но надо за что-то ухватиться. Не исключено – Песков обнюхивает мастерские и весь торгашеский гадюшник. И наверняка в курсе спроса и предложений. Пожалуй, начинать надо с него. Начнем, если прикажешь? Хоп?
– Каким образом?
– Из уважения к тебе. Адрес и телефон у меня есть. Его визитку ты мне дал. Не откладывая, завтра утром надо нанести визит и… что называется, побеседовать. Хотя в живописи я понимаю, как – енот. Лучше поехать бы вместе. Как ты?
– Я готов. Где встретимся?
– Дай подумать. Н-да. И все-таки… сподручней мне сначала одному. У меня, старик, свой метод разговора, который тебе не очень нравится. Ты весь остался рафинированным интеллигентом…
