Незаметно подошла Ирина, неся изящный поднос с канапе и бутербродами. «Мальчики, мальчики, уймитесь! Победа мировой революции неизбежна, а ссориться по пустякам недостойно звания коммуниста» Высокий стиль её слов остудил спорщиков и вызвал ответный велеречивый спич недавних оппонентов — Арсена и Ричарда. Перебивая друг друга, они замешивали в революционной патоке несомненные женские добродетели просвещённой хозяйки, пересыпая и без того приторное блюдо пикантными остротами. Пока оба витийствовали, Евлампий, внук героя уснул, сидя за столом. Он, насколько ему позволяла короткая шея, склонил лысеющую голову пляжного дауна и мерно сопел. Рядом, положив плюшевую морду на стол, расползся в складках собачьей улыбки породистый пёс. Общая картина застолья никак не вязалась с марксистско-лениским пафосом, который не далее как четверть часа назад витал над полем словесной брани.
Вечер закончился. Советский бомонд был пьян. Генерал, слегка покачиваясь, уводил под уздцы редакцию «Ленинца» в свою служебную «Волгу». Женщины перебрались на кухню, где помогали хозяйке приводить в порядок посуду, а Герман с почтением внимал Арсену Галустяну, который приводил неопровержимые доказательства армянского происхождения прославленного мушкетёра Д'Аратаньяна. «Баргамян, Кароян, Шаумян, Акопян, Микоян, Погосян…» — бубнил он, загибая пальцы. «Кальян, Куприян, смутьян, Пхеньян…» — вторил ему засыпающий Поскотин, выуживая из памяти слова с армянскими окончаниями.
«Везёт же больным и уродам, — размышлял Герман, спешивший с охапкой хризантем на „Три Вокзала“, — тяготятся, наивные, холостяцкой жизнью, не представляя насколько обременительны могут быть узы брака». Оставалось ещё десять минут до прихода поезда и Поскотин, как мог, входил в образ добропорядочного семьянина. «Шампанского что ли купить? — с тоской гонял он свои куцые мысли, — или „Рислингом“ обойдёмся?» Не доходя Ярославского вокзала, молодой человек приобрёл в гастрономе бутылку «Алиготе» и немного успокоился. Выслушав многоголосый хор репродукторов, объявивший приход поезда, Герман с блуждающей улыбкой шёл вдоль перрона. Новенький состав торжественно, словно на похоронах, проплывал мимо него. Зашипели тормоза, потревоженные тоннами железа шпалы дохнули волнующим запахом креозота, дверь вагона распахнулась, выпуская спёртый купейный воздух, и молодой человек сжался, терзаемый дурными предчувствиями. Откинув металлическую площадку и протерев поручни, на перрон сошла проводница. «Таня!» — шёпотом крикнул молодой человек, увидев знакомое лицо, и отчаянно затряс букетом. Предчувствия не оправдались. Всё оказалось простым и будничным: дежурный поцелуй, лёгкие объятия и знакомый запах молодой женской кожи, разбавленный сладким ароматом советского парфюма. Внезапно ему почудилось, что сзади упали портьеры, отделяя отыгранный им акт от начала нового, участвовать в котором ему ещё только предстояло.
