- Хочешь ему рассказать? Впрочем, ты намекнул достаточно ясно, чтобы не было нужды рассказывать.
Старбак покачал головой:
- Всё, чего я хочу, - это спуститься вниз, к палаткам Легиона, найти Птичку-Дятла и сообщить ему, что я вновь принимаю на себя обязанности командира роты «К». И всё. Конечно, если меня опять попросят из Легиона, мне не останется ничего другого, как ехать в Ричмонд повидаться с умным господином, которого боятся даже профосы.
Не слишком завуалированная угроза заставила Адама нахмуриться:
- Зачем тебе это, Нат?
- Потому что у меня здорово выходит воевать. И ты знаешь, мне нравится быть солдатом.
- В бригаде моего отца? Да он ненавидит тебя! Почему бы тебе «здорово» не «повоевать» где-нибудь в другом полку?
Старбак помедлил с ответом. Не говорить же правду, что блефует, что письмо с такой внушительной печатью – пустая бумажка, от которой за пределами Легиона никакого проку. К тому же была и другая правда. Провоевав год, Натаниэль начал понимать, что войну нельзя вести вполсилы, всё время балансируя на черте дозволенного христианину. Война была омутом, бездной, и лишь тех, кто умел нырять в неё, очертя голову, она вознаграждала стократ. Вашингтон Фальконер к таким людям не относился. Фальконер упивался внешней мишурой войны: своей высокой должностью, красивым мундиром, парадами, но войны, как таковой, он втайне побаивался. Старбак же вдруг понял, что, если его самого пощадит шальная пуля или картечь, то в один прекрасный день бригада Фальконера будет именоваться бригадой Старбака, и тогда помоги, Боже, её врагам! Натаниэль скупо усмехнулся и ответил на последний вопрос Адама:
- Именно потому, что твой отец меня ненавидит. Нельзя бежать от своих врагов.
Адам хмыкнул с жалостью:
- Поглядите-ка! Нат Старбак влюблён в войну и солдатское ремесло! Уж не оттого ли, что во всём остальном ты потерпел неудачу?
- Моё место в Легионе, - сказал Натаниэль, пропустив язвительную реплику Адама мимо ушей, - А твоё – нет. И всё, что тебе нужно сделать – это убедить своего отца не мешать мне вернуться на пост капитана роты «К». Скажешь ты ему правду или соврёшь, меня нисколько не трогает.
- И что же я ему совру? – с отчаянием спросил Адам, - Ты же ему, считай, выложил правду?
- У тебя с отцом выбор невелик. Или мы решаем дело в своём кругу, или грязное бельё Фальконеров выволакивается на всеобщее обозрение. Мне кажется, я точно знаю, который из двух вариантов устроит твоего отца. – Старбак поразмыслил и, решив, что кашу маслом не испортишь, добавил в свой блеф ещё один щедрый мазок, - И я напишу в Ричмонд, что шпион мёртв. Погиб во вчерашнем сражении, например. В любом случае, со шпионажем ведь покончено, так, Адам?
Глаза Фальконера-младшего сузились:
- Пожалуй, я знаю третье «или».
- Любопытно, какое же?
Адам расстегнул кобуру и, достав из неё дорогой револьвер Уитли с гравировкой на барабане и инкрустированной слоновой костью рукоятью, нацепил капсюль на один из запальных шпеньков.
- Эй, самоубийство – смертный грех! – встревожился Натаниэль.
Адам повернул барабан, выставляя камору с капсюлем напротив бойка:
- Ты знаешь, я иногда думаю о самоубийстве… Да что там, часто думаю. А ещё я никак не могу отделаться от мыслей о том, как было бы прекрасно не тревожиться насчёт того, чтобы всегда поступать правильно; насчёт отца; насчёт того, любит ли меня Джулия и люблю ли я её… Жизнь такая запутанная, не находишь? А я нахожу, Нат. Только в одном я уверен, Нат. – он обвёл рукой с зажатым в ней револьвером горизонт, - Это – Божья страна, и Он отдал нам её с определённой целью. Не для того, чтобы мы убивали друг друга, Нат! Я верю в Соединённые Штаты Америки, не в Конфедеративные! Господь избрал Соединённые Штаты в качестве примера для остального христианского мира. Так что, нет, я не собираюсь кончать жизнь самоубийством, потому что моё самоубийство ни на день не приблизит золотой век моей родины. Так же, кстати, как и любая другая смерть, пусть даже в битве…
Он резко выбросил руку вперёд, нацелив пистолет прямо в лоб всё так же сидящему на коряге Натаниэлю:
- Ты прав, Нат. Я могу убить тебя, и всё будет шито-крыто.
Старбак смотрел на револьвер, на носики пуль, торчащих из гнёзд барабана. В любой миг один из этих заострённых свинцовых цилиндриков мог послать его за грань. Оружие мелко подрагивало в ладони Адама, лицо Фальконера-младшего было бледным и решительным.
Адам взвёл револьвер. Щелчок прозвучал неожиданно громко.
- Помнишь Йель, Нат? Помнишь, какой гордостью нас наполнял тот факт, что Господь сделал путь праведности таким тернистым? Легко быть грешником, христианином – трудно. Но тебе надоело пробираться по тернистой тропе, да, Нат? Помню, что перед тем, как встретил тебя, я был в отчаянии от тяжести пути праведности, которым собирался идти по жизни, от непостижимости воли Господа… Но я подружился с тобой и обрадовался, потому что моё тяжкое бремя, разделённое с тобой, с единомышленником, стало вдвое легче. Я думал, что так будет всегда. Но я ошибался, да?
Старбак не отозвался.
