– Забери. С сегодняшнего дня платить за все буду только я.
И вот он опять это сделал – как будто на пробу шатнул мои границы, зорко наблюдая за результатом. Я улыбнулась в ответ, всем видом показывая, что такой фокус не пройдет.
– Хорошо. – Двадцатку я забрала. – Но договоримся сразу: все, что я возьму от тебя, – твои деньги и твою фамилию. И даже не надейся, что с этими фальшивыми отношениями тебе перепадет что-то большее.
– Но я о большем и не прошу.
– Но ты наверняка думаешь об этом. – Уголок его рта потянулся вверх, рисуя ямочку на щеке. – Я по твоему лицу вижу, так что сразу нет. Я не из таких. Для меня секс – это доверие. Что-то очень личное и важное. А не как завтрак в дешевой забегаловке, – взмахнула я рукой. – Ты вообще хоть раз любил по-настоящему?
– Нет. – И почему ответ меня не удивил? – Любить меня – самоубийство.
– Почему же?
– Потому что эти чувства никогда не будут взаимными, – ответил он. – Мое сердце занято. Это не тот спорт, который терпит конкуренцию. Ему нужен ты весь. Целиком и без остатка. И меня это устраивает. Так что давай договоримся сразу: тоже не строй на мой счет надежд, ладно?
Я едва не захлебнулась от возмущения:
– Я и не собиралась.
– Вот и прекрасно. Говорю же, из нас получится отличная команда.
Мы вышли на улицу. К этому моменту жара спала, и даже привычно сухой воздух казался мягче и приятнее. Я кивнула на стоящее неподалеку такси, говоря, что мне пора.
– Да, и насчет фамилии, – вдруг вернулся к нашему разговору Бланж, засунув руки в карманы. – Ты не обязана этого делать. Я не настаиваю.
– Я сама хочу, – ответила я. – Это сложно объяснить. Может, потом как-нибудь.
– Без проблем. Просто будь готова к тому, что ее никто не сможет правильно выговорить.
– Разберусь, – ответила я, чувствуя, как с каждым новым принятым решением меня все сильнее затягивает в океан лжи.
Жаклин Беланже. Неприятно было признавать, но звучало красиво. Словно старинная песня.
– Нам нужна песня, – вдруг осознала я.
– Зачем?
– У всех пар она должна быть. К тому же если нас о ней спросят сотрудники миграционной службы и мы назовем одну и ту же, лишние вопросы отпадут.
– Хорошо, – ответил он, а я подметила, что мне нравится, как он не спорит по мелочам. Бланж достал из кармана монету и протянул мне, кивнул на стоящий в углу старый музыкальный аппарат.
– Наугад?
– Наугад.
– Ну ладно. – Я подошла ближе, опустила монетку в аппарат и нажала кнопку случайного выбора. Внутри что-то заскрежетало. – Страшновато как-то.
– Брось. – Он встал рядом, опираясь плечом на стеклянную стену забегаловки. Мы замерли на пару мгновений, глядя друг на друга, словно ожидая, пока рука судьбы решит наше будущее росчерком своего пера. Я подняла глаза к небу, словно прося его дать хоть какое-то подтверждение, что я не ошиблась с решением. А потом заиграла музыка.
– О нет! – Я прикрыла глаза и отступила назад под узнаваемые аккорды Placebo. – Вот с самого начала знала, что это плохая идея.
– «Фак ю»5, – хмыкнув, произнес Бланж, а я еще сильнее зажмурилась. – Я не в том смысле. Песня такая….
– Знаю, – застонала я. – Тебе не кажется, что это знак?
– Да брось. Глупо верить в такое.
Моя бабушка всегда обратное говорила.
– Мне кажется, это предупреждение, Бланж! Предупреждение, что нам не стоит этого делать! Я в этом почти уверена.
«Когда я смотрю на твое лицо, мне хочется тебе вмазать!» – доносилось из музыкального аппарата.
– Глупости!
– А вот и нет!
– О Господи…
– Такси! – крикнула я и вытянула руку.
– Жаклин, ну ты серьезно? Ну подумаешь, песня. Кому она вообще сдалась? И кто во все эти совпадения верит?
– Я верю, и наверняка это Вселенная хочет нас уберечь. Как ты там говорил? Пять лет тюрьмы? Нет уж, спасибо. Я передумала.
– Эй, ты не имеешь права передумать! – возмущенно воскликнул он.
И вместе с певцом я произнесла – медленно, одними губами:
– Да пошел ты!
Вот уже десять лет примерно раз в шесть-восемь месяцев мне снился один и тот же сон. Как будто я снова стою на пороге собственного дома и не могу сделать и шагу. Хочу бежать, но ноги словно приросли к полу. Так всегда бывает в кошмарах. Не закричишь, не пошевелишься. Остается просто смотреть.
Вот та же комната, оклеенная желтыми обоями в мелкий цветочек, посеревшими по краям и слегка ободранными, старый комод, диван, продавленный кое-где, а на стене карта мира с небрежно вырванным куском на том месте, где была когда-то Южная Америка.
– Чтобы не думала, будто тебе есть куда бежать, – смеясь, как полоумный, когда-то произнес Норман, мой отчим, воткнул в стену лежащий на столе нож и полоснул по атласу мира, прочертив впадину между Айовой и Рио. Я симметрично ударила воображаемым ножом ему по горлу. Мне было девять.
Норман был моим вторым по счету отчимом. Первого я почти не помнила. Биологический же отец даже именем и фамилией в моей жизни не отметился. Я – результат случайного секса в туалетной кабинке захолустного бара. Думаю, мой настоящий отец так и пребывает в неведении, что где-то там живет его девятнадцатилетняя дочь. И что ее воспитывал какой-то парень по имени Норман.