— Что с ним?.. Что такое?.. Ах, бедный солдатик… Он расстроился от пения… Ужасно нетактичные особы берутся за такое деликатное дело, как развлечение раненых… Сударыня, я не имею чести быть с вами знакомой, но думаю, что вам следовало бы осмотрительнее выбирать номера для своих лазаретных гастролей… Завтра же скажу Руманову, чтобы он в «Русском Слове» поднял вопрос о непрошеных «певицах милосердия»…
Вера, пораженная стремительным потоком красноречия девицы, страдающей вечными запальчивостью и раздражением, с неудовольствием смотрела то на Людмилу, то на Кукарникова.
Кукарников, конечно, вспыхнул:
— По какому праву вы, сударыня, делаете замечания г-же Завьяловой? Кто вы такая? Нас приглашали сюда не вы, а…
— Кто я такая!.. Я — литератор! Я председательница сою
за дам милосердия!.. Я командор второго общества амазонок в Петрограде! Я личный друг Дорошевича, Измайлова, Григория Петрова, Немировича-Данченко, Волынского, Руманова… Стоит мне захотеть, и пресса обеих столиц высмеет недостойный лучшего поступок вашей дамы!.. Раз вы хотите развлекать раненых, так надо вносить сюда бодрость, смех, веселье, а не рыдания и слезы…
……..
…………………Что это у вас за ноты?..
Она стремительно схватила с рояля несколько тетрадок:
— Что это за ерунда на постном масле… Рахманинов, Гречанинов, Глинка, Даргомыжский, Бородин, постное масло и постное масло!.. Поверьте, что для раненых «Пупсик» гораздо полезнее всех этих Гречаниных и Рахманиных. Вот приходите сюда завтра, вице-президент Кружка Дам милосердия, m-me Шварц и я, мы танцуем танго между кроватями раненых… Действительный член кружка m-me Фриде исполнить «Пупсика», a m-me Петерс «Тихо качайтесь, качели»… Вот это поднимает дух солдатиков… А этих Гречаниных и Рахманиных исполняйте перед гурманами… Вообще, я добьюсь, добьюсь, добьюсь, чтобы никому, кроме дам нашего кружка, не было позволено развлекать раненых… При моих связях я добьюсь, чтобы непрошенных развлекательниц отсюда убрали…
— Молчать! — гневно крикнул Кукарников. — Вас я вижу в первый раз! По фамилии вы немка, а по приемам — хамка… Если вы не извинитесь немедленно перед г-жой Завьяловой, вы будете иметь дело непосредственно со мной…
— Молчать! — взбеленилась Зенгер. — Всякий студентишка смеет на меня кричать!.. Да вы знаете ли, что я при моих связях могу вас выслать из Петрограда в 24 часа!..
— Не знаю и знать не хочу! Я требую, чтобы вы немедленно попросили прощенья у m-elle Завьяловой, и я думаю, что все раненые и сестры милосердия присоединятся…
Вера схватила Кукарникова за рукав.
— Дмитрий Иванович, перестаньте… Замолчите… Здесь не место и не время ссориться…
— Я покажу этой немке и хамке ее место!..
Людмила позеленела от запальчивости и раздражения.
— Телефон! Где у вас телефон!.. Я… я… я…
— Тьфу! — пробормотал Сидорчук, — и чего этой востроносой от нас надо!
— Провалилась бы она, а мы бы еще барышню послушали…
— Немка и есть. Я на немок насмотрелся… Не любят ее в лазарете, кривляется, кривляется. А то еще начнет душу выматывать, где да кто, да как сражался, да где какой полк сейчас стоит, да куда письма адресовать, да. Чистый следователь…
Людмила Зенгер не ожидала, что в лазарете никто не поддержит ее.
В этом споре со студентом хоть бы один голос принял ее сторону.
Напротив, Вера Егоровна Завьялова окружена и сестрами, и ранеными, просят не обращать внимания на слова взбалмошной немки и спеть еще что-нибудь.
И в то время, как Людмила возилась у телефона, раздался демонстративный прекрасный голос Веры.
Вера готовилась к сцене, но Борис и Кукарников ей советовали подумать об эстраде.
Вера долго не решалась, но все-таки попробовала на лазаретах свои силы.
Успех превзошел ожидания: сестры милосердия каждый день слышат певцов, — артисты, честь им и слава, не забывают раненых, — но такого трогательного впечатления, как эти безыскусственные русские романсы, не производило ничто.
А Людмила в это время упивалась телефоном.
Она уже звонила шляпнице на Троицкой, занимавшейся политическим сводничеством, и узнала от нее, что рыженькая Каролиночка пришлась очень по вкусу тому сенатору, который нужен Людмиле, сенатор скоро будет обработан.
Она уже звонила Таубе и спрашивала, нет ли вестей от кузиночки (под кузиночкой у них разумелась Берта), — «с тех пор, как Берта уехала в Варшаву, — врал великий гипнотизер, — от нее никаких известий».
Людмила предупредила, что намерена привезти к нему г-жу Гроссмихель, чтобы излечить ее от мрачной меланхолии.
Людмила позвонила и к Марье Николаевне.
Та радостно объявила, что на послезавтра ей обещано свидание с мужем.
— Вот и прекрасно. А завтра я вас везу в радиотелепатический институт. Вы должны встретиться с мужем бодрой…
Людмила звонила в две-три редакции, — нет ли сенсационных новостей, из которых можно было бы состряпать условную телеграмму в Стокгольм (приходится работать через Швецию).
Людмила сама прониклась уважением к своей деловитости.
Как вдруг вспомнила обиду, нанесенную ей студентом.
— Надо завтра же разделать его в газетах.
И решила сейчас же объехать редакции.
Деловая барышня.
