– Иже бе черт в трубе, – молвил низкорослый человечек, притиснутый толпою к Лобному
месту, придерживавший рукой на голове своей ржавое ведро.
Дьяк насупился, глянул вниз, но человечка не увидел, только ведро его в ногах у себя
разглядел и в ведре этом – жалкую рвань: стоптанные черевики, сношенные чеботочки,
отслужившие свой век сапоги. А в это время другой, в ямщичьем армянке, стоявший подле,
продрал глаза от забившей их пыли, глянул туда-сюда...
– Гужом подавиться! – крикнул он, привскочив на месте, поняв, что обошли его самого и
всех простых людей, таких же, как он. – Тередери...
Но его дернул кто-то сзади за кушак.
– Стой, ямщик! – услышал он голос позади себя. – Гужом погоди давиться. Время придет
– подавишься шубой.
– Шу-убни-и-ик! – выкрикнул кто-то пронзительно с края площади. – Шуб... – не
докричал он в другой раз, точно подавился внезапно не гужом, не шубой – собственным
голосом.
И то: уже стрельцы пошли от Кремля стеной, уже батоги свистели, ломаясь о спины, о
головы, о скулы, уже с воем разбегался с площади народ.
– Шу-у-у, – гудело по всем улицам окольным, лезло в уши вместе с желтой пылью,
окутавшей город.
– У-у-у. – катилось до вечерней зари, пока не потухла она в черных облаках.
– У-у-у. .
– Шу-у-у. .
И вместе со всеми, в табуне человечьем, бежал и Кузёмка, тяжело тяпая сапогами по
деревянным брусьям на дороге, стирая на бегу кровь со скулы, о которую переломил батог
свой рыжий стрелец на пегом коне. Стрелец бы и насмерть затоптал Кузёмку конем своим,
если бы не догадался Кузьма метнуть стрельцу в очи горсть песку. Пока рычал стрелец,
отплевывался, сморкался, очи протирал, Кузёмка нырнул в пыльное облако и припустил
вместе со всем прочим людом куда ни есть. Остановился Кузёмка спустя немалое время,
1 При царском короновании совершался особый церковный обряд помазания царя миром. Миро – растительное
масло с примесью различных ароматических веществ.
2 Украшенный драгоценными камнями золотой жезл, служивший знаком царской власти.
3 «Который был (происходил) от римского цезаря». В желании укрепить свою власть и придать ей больше
блеска московские цари иногда возводили свой род к римским цезарям, что, конечно, не соответствовало
истине.
присел под тыном и рассеченную скулу свою землей залепил. И стал пробираться на
Чертолье с Тверской-Ямской слободы, куда забежал, спасаясь от стрельца.
Пошатываясь от усталости, еле волоча ноги, путался Кузёмка в незнакомой стороне,
набрел на старичка седовласого, тот вывел его на дорогу, но, приняв Кузёмку за пьяного,
пожурил его на прощанье:
– Чарочка да шинкарочка, фляжка да бражка... Гляди, мужик, до чего себя довел – шапку
пропил. Где она, твоя шапка? Чать, в кабаке? Чать, у кабатчика на замке? Лицо тебе кто
изукрасил? Такие ж пропойцы, как ты. Эх, мужик, не пил бы ты вина, пил бы ты лучше
ячный квас: и телесам от него радостно и душе не поруха.
Кузёмка обернулся, хотел молвить что-то старичку, но только рукой махнул и дальше
побрел.
Добрел он до Чертолья, когда уже смеркалось.
А на Козиху к Арефе Кузёмка так и не попал.
ХLIV. КУЗЁМКИНЫ РОССКАЗНИ
Старый дьяк уже не бегал больше от Кузёмки. Всё как будто определилось, и даже
раньше, чем можно было ожидать. Был теперь царь на царстве, и бояре были на боярстве, и
дьяки на дьячестве. И, как всегда, была при новом царе и новая ссылка. «Кто уцелел, – думал
дьяк, – тому господь бог – покров и спасение; кто в ссылку пошел, тот сам виноват».
Подле тына на пустой бочке укрепил дьяк скамейку, усаживался на нее, и по целым дням
веяла под легким ветром дьячья борода, перекинутая на улицу через тын. Дьяк заговаривал с
прохожим и с проезжим. Дьяку было теперь известно все. И от него же и узнал Кузёмка, что
повелел великий государь Василий Иванович бывшему посольскому думному дьяку
Афанасию Власьеву ехать в ссылку к башкирцам, в Уфу.
Скула у Кузёмки зажила, но его одолевала новая кручина. И не одна.
Князь Иван уже вставал с постели. Босой, в шубе, накинутой поверх исподнего, бродил
он по покоям, из комнаты в комнату, выходил на крыльцо, глядел на кремлевские главы – они
мелькали, точно золотые яблоки, в зеленой листве. Кузёмка поднимался на крыльцо и
шепотом докладывал князю Ивану обо всем, чему очевидцем был и что слышал от добрых
людей. Узнал тогда князь Иван о новом царе, «иже бе от римского кесаря»; узнал, что опустел
Аристотелев двор – кроме старой татарки, нету там живой души; узнал и о том, что пошел
Афанасий Власьев в ссылку в Уфу. Ну, а Кузёмке стало известно, что белый хворостининский
бахмат, коему цены не счесть, уведен из Аристотелевой конюшни, где оставил его князь
Иван.
Ходил некогда белый бахмат под тарковским шамхалом1. Разбитый и плененный, ударил
в Тарках челом шамхал государеву воеводе, старому князю Андрею Ивановичу
Хворостинину-Старку, саблей своей турецкой и бахматом татарским. Сабля была в бирюзе и
