В тесных своих застенках, стоя, сидя, лежа, опять западало в дремоту полоненное зверье, взбуженное пьяным солдатовым пением. Спал страус в заклети, и снова прилипла к насесту индийская птица гукук. Обезьяны, слоны и хивинцы-слоновщики – все спали в закутах; спали беруны в медвежьем остроге. Казалось, не спал никогда один только заяц. Он дрожал, как лист на осеннем ветру, и кричал иногда. Плачем подкидыша шел его голос к литейным дворам, за речку Фонтанку, в белую ночь. И так жалостлив был этот крик, что Настасья, не ложившаяся в эту ночь, вздрагивала в своей хибарке за третьим литейным двором.
Настасья, бывшая Степанова жена, а ныне жена Михайла Неелова, архитекторского сержанта, гладила всю ночь бельё медным начищенным утюгом и складывала его в дорожный сундук вместе с прочим немудрым сержантовым барахлишком. Сержант ещё спал на козлах за дощатой перегородкой, а Настасья укладывала в сундук его бритвы, и запасный парик, и банку с мукой, которою пудрил парик свой сержант, отправляясь на службу.
Настасья торопилась с укладкой, потому что на рассвете они выступали вместе со всем инженерным батальоном, чтобы идти походом в украинскую степь, где сооружалась новая крепость.
Днем Настасья из-за щепки и тряпки разбранилась с женой батальонного кузнеца, ядовитой язвой, которая, притихнув после перепалки, стала рассказывать, что на зверовом дворе обретаются какие-то беруны, колдуны-оборотни, потому что могут они обернуться чем угодно. И неожиданно кончила тем, что и она-де, Настасья, ведьма того же берунова племени.
Настасья, не думая ни о чём, прислушивалась к заячьему крику, в котором звенела обида. Но заяц на рассвете умолк, и тогда же за дощатою стенкою проснулся сержант. Батальонные конюхи под трели горниста выводили лошадей из конюшен. Настасья укладывала последнее белье.
На рассвете притащился домой фаготист Фридрих, продувший где-то на болоте за Гостиным двором в свой фагот с зари до зари. Фридрих прошел в незапертую калитку мимо спавшего в будке солдата, по темным лестницам и переходам добрался до своего чердака и здесь просунутою в дверь щепкою откинул дверной крючок.
Жена фаготиста, испуганная ночным переполохом на зверовом дворе, спала теперь под стеганым одеялом на своей деревянной некрашеной кровати. Тощий фаготист быстро скинул с себя свой музыкантский кафтан и всю остальную свою одежонку, обвязал плешивую голову зеленым платком и, юркнув в свою перину, на навороченную здесь рвань, свернулся в клубок. И тут фаготист перестал быть фаготистом и наигрывал уже на флейте, выводя носом такие рулады, какие на фаготе ему никак не давались.
Проснувшийся в клетке дрозд начал ему вторить, так что на два голоса пошла у них работа. Жена фаготиста оставалась сама по себе. Она храпела густо, контрабасом, и только мешала дуэту фаготиста с дроздом.
Уже и солнце стояло высоко в небе и било каскадом в покойчик фаготиста сквозь слуховое окно. Уже и придворные актеры вышли за ворота и всею ватагою пошли по направлению к Оперному дому вместе со своим капельмейстером Арайей и Варфоломеем Тарсием, историческим живописцем. Девка Агапегошка прогуливала по двору кота на веревке. Карлица Аннушка и Наташа грелись на солнышке, глядя, как бегает по выступам и карнизам ученик кровельного дела Николай Капушкин. И только тогда, когда в двенадцать часов грянул выстрел с Петропавловской крепости, контрабас умолк, и жена фаготиста открыла глаза.
Она вспомнила о деле, о котором только вчера говорила с нею царицына чесальщица Материна, не угодившая как-то императрице и попавшая в немилость. Материне надо было вернуть себе прежнее расположение царицы, и глупая баба решила прибегнуть к волшебству. Помочь ей в этом согласилась жена фаготиста.
Жена фаготиста, как только проснулась, вскочила с кровати и босиком подбежала к рукомойнику, где совершила свой незатейливый туалет. Потом завязала в платок бутылицу гданской водки, калач и денег полтину и пошла со двора, оставив фаготиста доигрывать последние рулады вместе с не перестававшим ему вторить дроздом.
С узелком под той же епанёчкой дошла жена фаготиста до канала, перебежала мостки и не без опаски открыла калитку зверового двора. Сторожу в зеленом кафтане она сказала, что идет к садовнику Ягану Антонию, и её пропустили без разговоров.
Жена фаготиста, не глядя на клетки и ящики с разным зверьем, вышла к медвежьему острогу и здесь сквозь решетку заглянула в окошко.
В пруду в рыжей воде играл Савка. Чернобородый копченый детина в суконной фуражке сидел под навесом и швырял медведю какую-то снедь, которую тот подхватывал на лету, выскакивая из воды до половины. Солнце заливало весь пруд и отблёскивало на мокрой серебряной шерсти ошкуя.
Женщина с узелком под короткой епанёчкой раза два кашлянула; Степан обернулся, и она позвала его пальцем, на котором алел альмандин[65].
Степан подошел. Жена фаготиста отломила кусок калача и сунула сквозь оконную решетку Степану.
– Дай медведку.
