И что мог сделать Конин? Покачал головой, открыл рот как рыба. Будь у него свободные руки, он бы показал, что не может говорить. Но как это сделать сейчас?
– Якса разговаривал, я хорошо это помню. Ты только притворяешься немым. Я выдавлю из тебя правду, пусть бы мне пришлось поломать тебя на кусочки. Не принимай близко к сердцу. За тебя назначена награда, а мои дети в Дреговии голодают. Это для них!
Конин покачал головой: он кричал бы, если бы мог. Но сквозь его горло не вырвалось ни слова. Это было как мучить пса, чтобы тот признался в своей вине.
– Мои малыши, любимые отроки. Смотри, – Глеб потянулся к мешку и вынул оттуда какие-то предметы. – Это их игрушки, я взял их в дорогу. Чтоб напоминали мне о них.
Показал Конину тряпичную куклу с вырванным глазом. Вторую – с распоротым брюхом. А третью – без головы, набитую соломой. Только пустые, обломанные палочки торчали на месте шеи. Между ногами был колышек – наверняка заостренный.
– Говори, дружище, ты – Якса? Ты такой лихой молодец, мог бы быть моим сыном. Я сажал бы тебя на коня, отдал бы тебя в младшую дружину князя. Говори, ты – он?
Конин молчал.
Тогда Глеб взялся за веревку и потянул изо всех сил, повиснув на ней. В один миг поволок Конина вверх, так, что руки, вывернутые в плечах, заставили голову опуститься вниз, опрокинуться к земле, чтобы найти хоть какое-то облегчение в страдании. Боль пришла к нему, дергала членами так, что парень затрясся.
– Говори, ты Якса?!
Отрицание, вялое качание головой. Глеб потянул Конина вверх так, что тот забился в корчах. Хватал воздух ртом; кричал бы – если б смог. Страшное, жестокое дело: пытать немого, мучить без возможности признать свою вину.
– Брат, признайся! Я знаю, что ты притворяешься немым. Но ты ведь не глухой.
Что-то похожее на скулеж сорвалось с губ Конина, подтянутого вверх, подвешенного на веревке так, словно небо и земля его уже не хотели. Невообразимая мука, тем большая, что не смягченная возможностью выкрикнуть жестокое страдание.
– Якса? Ты – Якса?
Руки его выгнулись почти вертикально, как и все тело – постепенно, по мере того, как выламывались суставы. Глеб снова начал действовать. Ухватил камень, окрученный ремнем, поднял и привязал к ногам Конина. А потом – отпустил руки.
Смотрел, как тяжесть дергает тело, как в серых глазах рвется очередная струна боли. Пот тек по телу парня: в хунгурские сапоги, капал на пол – холодный, смертельный. Губы хватали воздух, язык трепетал во рту, словно обезумевшая птица.
– Говори: Якса! Я – Якса! Признайся!
Ничего он уже не мог выплюнуть из своего рта, лишь кусал до крови губы и мотал головой отрицая.
– Громче, я не слышу!
Глеб с усилием потянул веревку, дергая изо всех сил. Конин висел, как птица в сети, натянувшись будто струна, с выломанными из суставов плечами.
– Ы-ы-ы-ы-ы-ы! Ы-ы-ы-ы-ы!
Это был первый звук, что вырвался из его груди. Словно скулеж умирающего волка, нечеловеческий; быстро превратившийся в стон.
– Признайся! – кричал Глеб, махал руками, танцевал вокруг пытаемого, видя, как изо рта того текут слюна и кровь. – Ты – Якса?!
Отпрыгнул в угол, схватил с углей раскаленное докрасна железо. Приблизился к Конину, раздернул деэль на его груди, обнажил подмышку.
Приложил прут, придержал, воткнул глубоко – до вони паленого мяса.
Якса уже не трясся. Дергался раз за разом, его глаза убежали под надбровные дуги. Он умирал, кончался от боли.
– Говори. Ну, прошу тебя… дружище.
Глеб прикладывал железо к его груди, впечатывал в юношу кровавые знаки. Обнажил вторую подмышку и ткнул железом туда.
– Ну, прошу тебя… Прошу… Молю.
И тогда что-то затрясло мокрой от смертельного пота головой Конина. Он вскинул ее, раскрывая рот. Из глубин его молчаливого дотоле горла раздался голос: словно рык, хриплый, низкий, жуткий:
– Якса-а-а-а! Якса-а-а-а!
Глеб замер. Придвинул ухо к его губам и мерзко улыбнулся.
– Повтори. Я не расслышал. Говори громче!
– Якса-а-а-а! – завыл Конин.
И вдруг дернул головой, будто волк: в безумии, в ярости, в боли. Его челюсти раскрылись и сомкнулись на правой щеке Глеба, давя и разрывая бледную кожу.
Когда они сомкнулись, в протяжный адский рык мучаемого вторгся крик Глеба. Вой, полный страдания, ненависти, удивления…
Он бился, сцепленный с растянутым на веревке Яксой, выл, орал, отталкивал его.
Парень не отпускал, его зубы сомкнулись, будто железные челюсти волчьего капкана. Уже не отпустили бы; держали изо всех сил, до горького конца.
Глеб наконец отвалился, пал на землю, а мучаемый хрипел, кричал, плевался кровью. И говорил, говорил, говорил. Повторял, слова выходили из его рта искалеченными, словно он грыз камни.
– Якса… я – Якса. Якса-а-а-а!
Дрегович бился в корчах и тихо стонал, прижимал руки к голове. Узник укусил его глубоко; вся правая сторона лица была теперь в крови; та текла ручьями, окрашивая темной алостью глинобитный пол хаты.
Глеб то стонал, то терял сознание – тогда его начинали бить корчи. Конин раскачивался на веревке, словно пойманная в сеть птица, боль врывалась ему в голову, лишала разума, из-за нее он уплывал далеко-далеко, почти в самую бездну…
