Опер Макаров не верил в потустороннюю жизнь пока однажды не умер и… не очнулся рядом с рыжей незнакомкой. Она утверждает, что фурия, призванная бороться со злом, но изгнанная из своего мира. Теперь Макаров вынужден помогать ей. А еще неплохо бы узнать, что за проклятье держит его на земле даже после смерти и какие секреты хранит бессердечная фурия, ставшая важной частью его жизни.
Он смотрел и не мог отвести взгляда от пламени, рассыпавшихся по белому снежному покрывалу, волос. И алые пятна, похожие на фантастические цветы, пылающие вокруг распластанного на земле тела притягивали, примагничивали, не давая опомниться и продохнуть. Миллион раз видел смерть, но сегодня… Сегодня было омерзительнее чем всегда. Женщина, слишком молодая для смерти, смотрела в тяжелое небо распахнутыми, аквамариновыми глазами. Нет, скорее изумрудными, драгоценными неживыми кристаллами. Точно. Невероятно глубокими но уже пустыми. Оперу захотелось закрыть их. С трудом поборол свербящее желание.
– Красивая баба. Могла бы стать чьим то счастьем. Капитан, эй, у меня все готово. Можем паковать, – опер Макаров вздрогнул и с трудом перевел взгляд с губ жертвы подернутых инеем, словно сахарной пудрой припорошенных, на эксперта- криминалиста Сему, стоящего рядом.
– Что там? – прохрипел капитан, отбрасывая давно истлевшую сигарету.
– Хрень какая то? – все таки работа накладывает отпечаток на людей, они становятся невосприимчивы к человеческой трагедии. И он тоже стал бездушным. Хотя, сегодня странное что – то творится. Поплыл. Говорят такое случается, только вот с ним еще никогда не было подобного. Никогда, и не нужно. Иначе профнепригодность, алкоголизм, одиночество. Та же самая смерть, только в профиль. – На спине у девки два разреза, от лопаток к пояснице. Зеркальные, идеально ровные. Ни разу не видел таких. На груди, с левой стороны, в районе сердца, клеймо в виде символа. Не знаток я, но вроде какая-то греческая фиговина.
– Тату? – голос Макара прозвучал глухо, будто затерявшись в морозном сумраке.
– Нет, капитан. Клеймо именно. Выжженое. Сейчас много всякой дряни придумали. Шрамирование, еще какие то подвыперды. Но тут именно клеймо. И оно старое. Но девка умерла не от порезов на спине. Скорее от переохлаждения. Замерзла, снегурочка. Точнее патологоанатом скажет, наверняка. Других повреждений нет, разве что…
– Что? – напрягся опер.
– Вот, рядом с телом нашли, – в руке Семы появился пакетик, в котором тускло отсвечивал некрупный изумруд. – Серия, походу. Бриллиант нарисовался опять.
– Да твою ж мать. И почему мне эта дрянь? Он давно на нашей территории не охотился, а тут… – выругался Макар и прикурил новую сигарету, от предыдущей. – Сем, ты когда нибудь видел такие глаза? – ни с того ни с сего, сорвался с его губ в принципе пустой вопрос.
– Какие это, такие? – удивленно посмотрел на опера эксперт. – Обычные достаточно распространенный цвет. Серые, в прозелень.
– Они очень яркие. Почти изумрудные, – Макар снова посмотрел на распластанную женщину и обалдел. Зелень колдовская напрочь исчезла, словно вымылась.
– Капитан ты в порядке? Может отпуск тебе взять? И курить ты бы завязывал, Мак. Сердчишко к сорока годам вообще убьешь. Курить столько вредно. А без пламенного мотора не живут пока, к сожалению. Иначе и я бы с удовольствием морально разлагался. Но, у меня не как у кота, одна жизнь всего. И у тебя тоже.
– Жить вообще вредно Сэмэн, – глухо хохотнул капитан, и в последний раз кинул взгляд на жертву того, кого они никак не могли поймать вот уже целую вечность. Сердце в груди замерло на миг, пропустило удар. Прав эксперт, надо к доктору что ли сходить. Что-то частенько стало прихватывать.
Серийщик, убивал женщин по всему городу, и оставлял возле них драгоценный камень, вот уже два года. Но был как заколдованный. Неуловимый. Ему показлось наверное, но… Глаза покойницы больше не были пустыми. Они смотрели прямо в его душу, выкручивали ее изумрудно-зеленым ужасом. Макар моргнул, отгоняя наваждение. Точно прав Сема, пора отдохнуть, а то и рехнуться недолго. Девка мертва. И зеркала ее души обычные. Он просто устал. Да, от переутомления мерещится всякая чертовщина. – Пакуй. Больше мы отсюда ничего не выжмем. Ребята уже околели, наверное. Да и труповозку вызвали рано. Теперь отписываться затыкаемся.
Он пошел в машину, не желая смотреть, как тело красавицы запаковывают в черный мешок. От дребезжащего звука застегивающегося замка молнии капитана передернуло. Скорее, домой, спрятаться от всех, напиться до чертей. Забыться. До семи еще целых пять часов. А потом снова в бой…
Она с трудом открыла глаза и тут же уперлась взглядом в металлический потолок секционного холодильника. Тело не чувствовало холода и боли, той что могли причинить люди своими малосильными манипуляциями. Даже швы от вскрытия, уже начали затягиваться, а ссадины зарубцевались и исчезли. Но вот боль в спине казалась невыносимой. Черт, это самая неприятная часть работы. Хотя, брезгливость, для таких как она непозволительная роскошь. Неведомое чувство, для тех, кто каждый день имеет дело с человеческими грехами, пороками, порой настолько омерзительными, что хочется содрать с себя шкуру.
