Я слушаю, отвечаю, улыбаюсь... и понимаю – как же мне повезло с соседями. Мне здесь нравится, тепло, уютно и спокойно. Люди хорошие, отзывчивые. А главное – меня никто не осуждает, узнав про дочь. Вот что значит город!
Вскоре, допив чай, все расходятся по комнатам. Я мою посуду, так как сама вызвалась прибраться. А потом тоже иду к себе. Ложусь на кровать и прикрываю веки.
Не хочу ни о чем думать. Но холодные голубые глаза вновь возникают в памяти. Сначала отдельно, как улыбка чеширского кота в темноте леса. А потом уже на лице Матвея Георгиевича... совпадение? Мое воображение? Так бывает?
Неужели это он? Неужели мой, скажем так, хозяин, этот Матвей Георгиевич, тот самый человек, разрушивший мою жизнь?
Матвей
– Матвей! Матвей!
Не знаю, в который раз меня уже зовет Илья, но я только-только слышу его голос сквозь какую-то непроницаемую подушку собственных мыслей.
– Да? – посмотрел я на друга.
– Ты что-то как попрощался с обслуживающим персоналом, так сам не свой.
– Да устал просто, – тру переносицу.
– Так зачем я тут двадцать минут распинался? – смеется Илья, поднимаясь. – Ладно, поеду я домой. Завтра на работу, так что тоже отдохни. Как время появится, тебе надо посмотреть договор на оплату.
Я провожаю Илью до ворот, закуриваю, пока мы ждем машину такси, и говорю:
– Спасибо.
– За что?
– За все. Как-то все дерьмово в жизни в последнее время, люди вокруг какие-то гнилые, а вот за тебя можно зацепиться, зная, что эта спасительная ветка не окажется трухлявой. Блядь, какая-то хреновая философия выходит.
– Матвей, – Илья кладет мне руку на плечо. – Философ из меня еще хуже твоего, а уж в какие-то высшие силы тем более не верю, но, возможно, наша случайная встреча была необходима нам обоим. Знаешь, случайности вообще штука странная, – усмехается друг напоследок и садится в подъехавшую машину.
Я отбрасываю окурок и возвращаюсь в дом.
Выключаю свет вне дома, закрываю входную дверь и почему-то иду в кабинет отца. Одно дело, когда я сижу в его офисе днями и ночами, но другое… Я не заходил сюда почти два месяца, а теперь чувствую себя так одиноко в этом большом доме, что впору удавиться.
На удивление, здесь свежо. Фаина убирается, наверное, проветривает. Пока медленно подхожу к креслу, двумя пальцами за собой делаю дорожку по столу, с нажимом, со скрипом. Хоть какой-то звук в звенящей тишине дома.
Опускаюсь в кресло, забрасываю руки за голову и спрашиваю в пустоту:
– И что делать, пап?
Меня сегодня что-то действительно тянет на какую-то душевную хрень. Я давно нарастил вместо кожи панцирь, но сегодня что-то треснуло. Нельзя, надо держаться. Ради чего? Сразу для просвещения – я должен узнать, что случилось с отцом. А потом… Вот тут я не знаю. Просто жить, наверное, как все живут.
А как все живут? По-разному ведь. Кому-то нормально прожигать жизнь, тупо тратя чужие деньги. Кому-то нужен тихий оплот семейной жизни. Кому-то необходимо уходить в бизнес с головой... Что из этого я буду делать, а главное – желать в то самое потом?
Опускаю руки на стол, сцепляя пальцы в замок. Оглядываюсь бездумно. Вновь ловлю запах свежести и вдруг вспоминаю другой. Запах Славы... блядь, как поэтично это звучит даже в голове! От волос новой домработницы пахнет очень вкусно. И очень знакомо. Так же мне знакомо название населенного пункта, откуда она родом... Мы встречались раньше? Черт, не помню. Лица девушки точно. И такое имя я бы стопроцентно запомнил бы.
Но может, она меня узнала? Может, она напомнит?
И что, спрошу ее в лоб?
Да похер, не важно.
Резко встаю и иду к двери. Покидаю кабинет отца, оглядев его еще раз, держась за ручку. Вот что за тоска? Хоть волком вой.
В гостиной возвращаюсь к камину. Делаю огонь посильней и сажусь в кресло. Любуюсь на танец огня, стараясь ни о чем не думать. Сегодня не стоит. А вот завтра надо будет позвонить отцу Ильдара, договориться о встрече, чтобы узнать, про какой новый проект он говорил.
Сижу еще минут десять, а когда уже собираюсь встать и даже приподнимаюсь, раздается звонок в дверь. Кого там черти принесли? Иду к двери и ничего, точнее никого хорошего не жду.
И почти не удивляюсь, когда вижу на пороге Марину. В том же наряде, что на поминках и с той же наигранной скорбью на лице.
– Матвеюшка, – поет она, слегка запинаясь. Напилась "матушка". – Я к тебе, мой мальчик, так мне одиноко...
Хмурюсь, придерживая дверь. В дом пускать ее не хочу.
– Ой ли, Маришка, тебе, да в таком наряде, да в таком состоянии и одиноко.
– Еще как, – слезно кивает она. – Без твоего отца так плохо. А меня даже утешить некому.
Усмехаюсь, качая головой.
– Что ты хочешь?
– Сочувствия и соучастия, – она достает из сумки бутылку бурбона. Того, что так любил отец. – Я же знаю, что и тебе плохо, – шепчет она заигрывающе. – Давай, поможем друг другу. Давай утопим грусть...
Тут она делает что-то странное и неожиданное – бросается мне на шею, старательно прижимаясь грудью. А я, не долго думая, одним резким движением отстраняю Марину от себя, но она опять пытается повторить маневр и повиснуть на моей шее.