– С удовольствием. Уникальная получилась запись.
Света положила камеру на подоконник.
– Права на использование дарю. Я не жадный.
– Спасибо. Непременно воспользуюсь. А здесь сегодня что – выходной?
– Да нет, – ответил я. – Вообще-то рабочий день. Вообще-то люди должны записывать музыку. Вообще-то я за это деньги получаю. То есть налицо прямое нарушение трудовой дисциплины. И мне все это в убыток. Хотя на самом деле насрать. Я не жадный.
– Что странно, – сказала Полувечная. – Вообще, вы, рокеры, – жмоты. Насколько я знаю.
– Что ты знаешь-то, в твои годы? Извини, конечно. Хотя… Насчет денег – это ты правильно. Я вот хоть и не жадный, а в долг никому не даю. Уже лет десять. Не знаю, почему. Вроде и деньги есть. И суммы-то у меня просят – смех, а не деньги. А не даю. Хрен меня разберет. Но нет, я сейчас не об этом. Вот, работнички! – Я махнул рукой в сторону коридора. – Где они? Ныли годами, просили куда-нибудь их пристроить. Мол, ты парень раскрученный, – при слове «парень» Полувечная хихикнула, – у тебя столько знакомых. Давай что-нибудь замутим, говорили, по старой дружбе. А то денег нет, надо семью кормить, детей в садик, то да се… Вот, замутили студию, дал работу – шесть человек у меня здесь кормятся. И что? Где они? В разгар рабочего дня?
– Да ты, Брежнев, просто становишься функционером. Начальником становишься, – сказала Полувечная. – Ты им и выговоры, может быть, объявляешь, твоим работникам?
– Надо бы. Давно пора. Дисциплина, она никому никогда не мешала. Знаешь, как в московской группе «Вершина» еще двадцать лет назад дисциплину наладили? Андрюша Цесаревич наладил. Опоздание на репетицию? Минута – рубль. Опоздание на концерт? Минута – червонец. Вот так. Никто не опаздывал. Вернее, сначала хихикали, рубли складывали на гитарную колонку, а потом как-то всем разонравилось хихикать, отдавая свои кровные. А мои работнички обнаглели просто. Зажрались. Вот урежу им зарплату, поглядим тогда. И трубки никто не берет, я еще на вокзале звонил – все, суки, «вне зоны»… Что за день?
Я уселся с гитарой поудобнее и начал играть мелодию, которую сочинил вчера вечером, во время моего комфортного одинокого пьянства. Думал, забыл за ночь, ан нет, все вспомнил. Очень хорошая получилась мелодия.
Древняя красная «Нива» стояла на углу Пестеля и Моховой. Я открыл дверцу и забрался на переднее сиденье.
– Здоровеньки булы, – бросил мне Отец Вселенной. – А это кто?
– Это свой, – коротко ответил я. – Давай, Никита, садись.
Русанов устроился сзади, сказав Отцу Вселенной:
– Здравствуйте.
– Здравствуй, здравствуй, хуй мордастый, – ответил Отец Вселенной. – Шутка.
– Да, – ответствовал писатель. – Мы бьемся сперматозоидами в спиралях постмодернизма, вставленных в лоно нашей словесности, и не можем оплодотворить ее, не можем инициировать рождение нового гения, который сметет всеобщую экзистенцию и пожрет своих отцов-квазигуманитариев. Единственный выход для нас, чтобы не задохнуться в прокисшем презервативе сюрреализма и догмах авангардизма, чтобы иметь шанс встретиться с яйцеклеткой чистых вербальных связей, – броситься в пахнущий щами стоячий омут банальностей. Банальности, особенно те, которые пришли из далекого детства, очень часто в самой будничной ситуации, в любой необязательной беседе оказываются очень к месту и обретают новый смысл, в них открывается такой пласт юмора, которого человек поверхностный, за всей угрюмой дебильностью этих фраз, не видит. Вот чудо нематериального мира – пошлость и глупость, а звучит смешно. Но чтобы это стало по-настоящему смешным, нужно радикально изменить контекст, вырасти и из поднебесья высокого стиля сорваться черным, охуевшим от собственного величия соколом, рухнуть в теплую грязь плебейского косноязычия и снова вознестись, неся в клюве необходимый для жизни кусочек бытового говна, в зловонии и мерзости коего и спрятано то самое бриллиантовое зерно вечного и неистребимого народного юмора, которому покорны все классы, сословия и социальные группы, который сильнее революций и дефолтов.
Русанов замолчал, и, обернувшись, я увидел, что писатель уснул.
– Да, – после небольшой паузы вздохнул Отец Вселенной. – Действительно, сразу видно, что парень – большой мастер.
– Писатель.
– Он писатель? Так ведь напишет какую-нибудь херотень…
– Ничего не напишет. А если и напишет, то напишет правильно. Я же говорю – свой человек. Я бы его не взял, если бы не знал, кто это и что это.
– Тебе виднее, – согласился Отец Вселенной.
Отцу Вселенной было лет под двадцать. Когда он сидел за рулем, то казался крупным, здоровым мужиком – тяжелая, шишковатая, бритая наголо голова, широкие плечи, уверенные движения тренированного человека. Стоило же Отцу Вселенной выйти из машины, и окружающие видели перед собой нескладного невысокого крутолобого паренька, каждое слово и каждый жест которого выдавали неизбывного провинциала, чувствующего себя в большом городе неловко и неуютно.
