После двух бутылок сухого девчата были уже вдребадан. Вольдемар поставил «One size fits all». «Выключи эту херню», – хором сказали девчата. Вольдемар сменил пластинку, и под звуки «Аббы» пэтэушницы начали сноровисто раздеваться. С тех пор я «Аббу» не люблю. «Абба» с тех пор кажется мне такой же равнодушной, асексуальной и вытаращенной, как глаза резиновых пэтэушниц, проделывавших все, что полагается, без звука, без вскрика и даже без глубокого вздоха, словно бы исполняя ну, не обязанность, положим, а несложный привычный ритуал. Наверное, когда они чесали свои спины о дверной косяк, то эмоций при этом выказывали больше, чем при половом акте с совершенно еще дикими в сексе молодыми людьми.
Девчата ушли, а Вольдемар сел переклеивать «яблоки». Руки его дрожали, и мне пришлось помочь другу отделить бумажный кругляшок от пластинки «Wish You Were Here» и налепить его на диск с речами Брежнева. Промежутков между песнями на пластинках не было, так же как не было промежутков между речами, и внешне пластинки были столь же схожи, как два стриженных под полубокс первоклассника в серых суконных костюмчиках.
«Толчок» работал по субботам и воскресеньям. В воскресенье народу собиралось поменьше, суббота же была всеобщим праздником и самым опасным днем недели. По субботам проходили регулярные облавы, менты приезжали в разных формах – в своей обычной, серенькой, в военной, в гражданской одежде, замаскировавшись под обычных городских жителей, но только идиот мог не понять, что перед ним не обычные городские жители, а переодетые менты, и, когда из автобуса, остановившегося метрах в двадцати от толпы спекулянтов и меломанов, выскакивают один за другим человек двадцать обычных городских жителей и строевым шагом целенаправленно движутся с растопыренными руками и красными мордами к стихийному рынку, то это не просто случайность, не экскурсия по историческим местам и не увеселительная прогулка.
Если бежать от облавы на восток, то, скорее всего, будешь схвачен. На восток простирались городские кварталы застройки шестидесятых – хрущевские домики: конурки для нетребовательных рабочих и еще менее требовательных служащих.
Среди правильных рядов пятиэтажек менты и дружинники, их сопровождавшие, – самой большой пакостью были эти дружинники, они, суки, с особенным рвением ловили нас, простых меломанов, или, по-ихнему, спекулянтов, получали от охоты удовольствие, азартно прыгали через лужи, с присвистами, с окриками «Окружай!», «Держи!», «Ату его!», только что соколов на локтях не держали и собак не науськивали, гады, – среди пятиэтажек менты и дружинники легко могли и окружить, и повязать.
Мы уходили врассыпную туда, где погрязнее. В двух остановках от магазина радиодеталей, напротив которого и работал наш «толчок», за грядой высоких, неизвестной породы кустов находилось какое-то таинственное производство, распространявшее на всю округу запах поросячьего говна. Может быть, оно было и не поросячьим, но уж точно не человеческим. Как пахнет человеческое говно, знает любой младенец, запах же, стелившийся зимой и летом над улицей Червонного Казачества, отличался от запаха человеческого говна так, как бык отличается от Юпитера. Проезжая по этой улице, местные жители и гости из провинции отчетливо понимали, что наш город живет не только тяжелым машиностроением и туристическим бизнесом.
Вот туда мы и бежали – на запах этого нечеловеческого, неизвестного происхождения говна. Менты и дружинники всегда отставали от нас, предпочитая повернуть вспять и ринуться на асфальтированные площадки городских дворов, чтобы там продолжить охоту на социально чуждых им молодых негодяев.
Подступы к источнику горячего, тяжелого запаха были покрыты липкой грязью. Может быть, это тоже было говно, застарелое и выдохшееся, мы не разбирали, мы хлюпали по вязкой жиже, непроходимой для ментовских ботинок, – хотя они и назывались «говнодавами», но это одно название – роняли иногда свои пластинки и не поднимали их: свобода дороже, на свободе мы могли купить еще таких пластинок, а в следственном изоляторе особо не разгуляешься, там тебе даже «Бони М» не поставят, не то что «Кримсон» какой-нибудь или эстетский «Экс-Ти-Си».
Вольдемар процветал недолго. Его пластинки с речами Брежнева и наклеенными на них лейблами «Пинк Флойд» и «Эмерсон» принесли быстрые деньги, но деньги эти столь же быстро кончились, а продавец фальшивых дисков был вычислен, так что появляться на «толчке» Вольдемару стало небезопасно. В результате мой товарищ завязал с торговлей пластинками и переключился на операции с валютой. Стал богатым человеком, но с музыкой расстался навеки. А жаль, такой увлеченный был меломан, любо-дорого глядеть. Вот так деньги сбивают людей с верного пути, хоть бы этот путь и шел по сырому говну.
«Молния, видно, в домик попала», – подумал я.
Я сделал большой глоток из бутылки. Ну ладно, котельные, бывают, взрываются. Не часто, правда, но случается такое. Дай бог, чтобы там никого не было.
