Неожиданно подступило щемящее чувство одиночества. За неторопливой работой и разговорами с Алонсо Пеппо не заметил, как пролетело время, и сейчас тишина пустой комнаты вдруг показалась ему унылой. Право, иногда для счастья нужно до смешного мало…
Спать не хотелось, работа была закончена, и подросток задумчиво опустился за стол.
Прежде в такие вечера Годелот читал вслух. Страницы романа пестрели непонятными Пеппо словами и описаниями, и он докучал шотландцу сотнями вопросов. Но кирасир не раздражался, с поразительным терпением рассказывая, поясняя, сравнивая, выкладывая лучинами, кремнями и тетивой грубые контуры предметов и пытаясь растолковать слепому другу, что такое «минарет» или «верблюд».
Вероятно, воображение все равно рисовало Пеппо превратный облик неведомых вещей, но душа распускалась парусом, уносясь вслед за новыми и новыми поразительными открытиями. А Годелот, пространно описывая какой-нибудь купол или бархан, вдруг запинался, задумываясь над прежде не замеченными им мелочами и задаваясь какими-то новыми вопросами.
Добро и зло, коварство и хитрость, отвага и безрассудство – все эти, казалось бы, понятные прежде явления вдруг обретали неожиданные черты, становясь более сложными и мудрено переплетаясь. И можно было до хрипоты спорить о них, не замечая, как за узким окном занимается новый рассвет.
Пеппо что-то угрюмо пробормотал, встал из-за стола и бросился на узкую жесткую койку. Машинально провел рукой по обложке Библии, лежащей у изголовья. От Алонсо он уже знал, что ошибся книгой.
Тетивщик так и не придумал, как узнать о судьбе друга. Но разум был пуст, словно выметенный амбар. А вместо таких необходимых сейчас идей в укромном его уголке теплилась единственная случайная мысль, невесть как забредшая и оттого малость нелепая, но настырно и докучливо скребущая острыми коготками.
Паолина разогнула ноющую спину и украдкой отерла грязные руки о широкий передник. Несмотря на ранний час, во дворе было жарко. По шее текли ручейки пота, хабит между лопаток промок насквозь. Девушка повела плечами, ощущая, как грубая ткань гадко липнет к коже, и снова согнулась над огромным корытом, привычно задержав дыхание. От вида мутно-багрового месива к горлу подкатила дурнота, но Паолина только сжала зубы: это последнее корыто на сегодня, еще немного – и она управится. А завтра будут новые… Вереницы нескончаемых дней, корыто за корытом, полные тряпья, заскорузлого от крови, гноя и грязи. Сотни людей, изнемогших от боли, изнуренных, истерзанных хворями и увечьями.
Господи, почему же дома, в милом старом Гуэрче, стирка казалась ей таким скучным и хлопотливым занятием? Еще в детстве, побросав на траву корзины с бельем и подоткнув подолы, они с подругами выдумывали десятки игр и забав, чтоб скрасить себе эту повинность. Берег Боттениги низок и обрывист, и, погружая в воду отцовскую камизу, было так забавно смотреть, как быстрые струи парусом надувают желтоватое полотно. Сквозь кроны дубов пробивались пучки солнечных лучей и зажигали сотни огоньков на речной глади. Листья падали на воду, и можно было долго следить, как они, суетливо крутясь и сталкиваясь, плывут по течению к заводи, заросшей камышом и осокой. Мокрые рукава зябко липли к локтям, а к юбке приставали сухие травинки и головки увядшего клевера, пахнущие сладковатым летним зноем.
Веки защипало от предательских слез. Сейчас Паолина уже умела справляться с ними, а еще несколько недель назад плакала всякую минуту, когда на нее не смотрели внимательные глаза сестер-монахинь.
Теперь же слезы студенистым комом стояли где-то в груди, не обжигая глаз, придавленные камнем все того же единственного и неизменного вопроса: как с ней это случилось? Откуда налетел этот равнодушно-злобный вихрь, в одночасье растеребивший на лоскуты ее спокойную жизнь, вырвавший ее из-под надежного отчего крова и швырнувший в огромный, чужой, ненавистный мир? Еще вчера – любимица ласкового отца и гордость строгой матери. Сегодня – одинокая опозоренная девица, лишившаяся доброго имени, дома и семьи. А ведь ее еще убеждали, что ей повезло… Ее судьба могла быть куда горше, и только милосердный монашеский хабит укроет ее от стыда и подарит достойную жизнь в труде и молитве.
Паолина сдавленно кашлянула, сглатывая то ли тошноту, то ли рыдания. Достойная жизнь в каменном аду. Вдали от родителей. Среди озлобленных на весь мир умирающих людей. Среди монахинь, глядящих на нее, как на хворую кошку, – и жаль горемыку, и тронуть брезгливо.
Отец совсем почернел от горя в те страшные дни. Мать не осушала глаз, как в полусне шепча молитвы, будто дочь уже лежала в оструганном ящике на скамье под лампадой. А ведь юность только начиналась.
