В ответ лишь с размаху хлопнула дверь, а Руджеро упал на колени перед креслом, хватая герцогиню за руки. Фонци надсадно захрипела, будто захлебываясь, на высоком лбу вздулись вены, и вдруг судорога кособоко выгнула неподвижную спину. Доминиканец вскочил, выпуская холодные руки и припадая к герцогине, пытаясь удержать безвольно корчащееся тело.
– Лазария, – зашептал он, давясь ужасом, – Лазария, умоляю вас, держитесь. Господи, Всеблагой Отец мой… Сейчас, сейчас. Я не позволю, клянусь. Лазария, только дождитесь… Верую во единого Бога Отца… Я найду его, Лазария. Я обыщу всю Италию, всю Европу, весь ад, если понадобится. Я задушу его собственными руками, и пусть все грехи мира встанут мне поперек нутра. Только живите… Живите, прошу. Дождитесь. Я все исправлю, только живите.
Слова сыпались ворохом, путаясь, сталкиваясь, мешаясь с обрывками молитв. А монах стискивал больную в дрожащих объятиях, прижимал к груди затейливо причесанную голову, шептал, упрашивал, заклинал, умирая от страха, глядя в полные бессильного ужаса глаза на портрете напротив. Он едва расслышал, как позади снова стукнула дверь, когда чья-то жесткая рука рванула его за плечо. Доминиканец встретился глазами с Бениньо.
– В сторону, святой отец! – велел тот. – Нужно отворить кровь.
Но Руджеро не разомкнул рук.
– В сторону с вашими истериками! – прикрикнул врач. – Дайте же мне помочь ей!
Монах отшатнулся, сжимая гудящую голову ладонями, а Бениньо уже раскладывал на столе инструменты, что-то командуя лакеям. Резко запахло каким-то снадобьем, и герцогиня обмякла, задышав ровнее. Бениньо обернулся к доминиканцу.
– Выйдите, отец Руджеро! – безапелляционно приказал он. – Даже духовнику не следует видеть все подряд. Сейчас ее сиятельству безразлично, но после это может ее тяготить. Не усложняйте то, что и так непросто!
Руджеро не спорил. Все еще что-то беззвучно шепча, он двинулся к двери, слыша, как за спиной звякнул металл: врач бросил ланцет в миску. Доминиканец ускорил шаги, почти выбегая из библиотеки. Напоследок ему почудилось, что тот самый портрет сумрачно и укоряюще смотрит ему в спину.
Полковник стоял на террасе, рассеянно глядя вдаль. На кампаниле Святого Марка недавно отбили час ночи.
Позади послышались шелестящие шаги.
– Отец Руджеро, – не оборачиваясь, констатировал кондотьер. – Что там?
– Бениньо колдует вовсю, – отозвался доминиканец, приближаясь к парапету и тяжело опираясь на него. Орсо нахмурился, но промолчал. Несколько минут протекли в обессиленной тишине, затем монах сухо заметил:
– Не самый мудрый поступок, полковник, обрушить на ее сиятельство столько потрясений за один рассказ.
На шее военного вздрогнуло сухожилие: он понял упрек.
– Возможно, – глухо ответил он, – но после провала в Кампано я думал, что должен хоть чем-то…
– Не оправдывайтесь. Вам просто невыносима мысль остаться в дураках. И вы поторопились прикрыть свою высокомерную шею, похваставшись сомнительным успехом. Моим успехом, заметьте.
Голос Руджеро набрал силу – снова вспыхнула злость, забывшаяся было среди суматохи этого вечера. Но Орсо лишь отмахнулся:
– Святой отец, вы будто дитя, у которого другой карапуз отнял желудевого солдатика. Неужели вы не понимаете, что ничего не добились бы от Мак-Рорка? Я знаю это племя. Этот молодой осел скорее умер бы в вашей пыточной, не принеся никакого толка, зато до колик гордый собой. Сила тут бесполезна. Так что уймите заносчивость и просто доверьте парня мне. Я подберу к нему ключ.
Монах помолчал, сжимая зубы. Снова взглянул на собеседника.
– Что же вы хотя бы о нем не доложили, раз так хотели утешить ее сиятельство? – Еще начиная эту фразу, Руджеро уже чувствовал, что звучит она мелочно и сварливо, но полковник ответил совершенно серьезно:
– Потому что ее сиятельство страдает, а страдающий человек непредсказуем. Кто знает, не понадобится ли герцогине в дурной день жертвенный буйвол. И смогу ли я ее ослушаться. Нет, Руджеро. Эту игру нам придется доиграть самим. И солдатиков делить нам лучше без взрослых.
Монах сглотнул, словно к горлу поднялась желчь. Пожалуй, стоило уняться, но его все еще одолевала досада, и колкости сами рвались с языка:
– Итак, пастор покончил с собой, – вкрадчиво отметил он, – меж тем Мак-Рорк насчитал на его теле одиннадцать ран. Не многовато ли рвения для самоубийства?
Он ждал, что Орсо огрызнется, но тот лишь поморщился, отворачиваясь.
– Отстаньте, Руджеро! – устало бросил он, и доминиканец отчего-то ощутил неловкость, будто действительно вел себя ребячливо.
– Вы по-прежнему считаете, что Гамальяно приехал на встречу с пастором? – сумрачно спросил он.
– Не знаю, – покачал головой полковник, – я даже не знаю, Гамальяно ли он. Но я спрошу его об этом, не сомневайтесь.
Монах еще минуту молчал, а потом запахнул плащ, погасив белый отблеск туники.
– Доброй ночи! – сухо обронил он, отступая к лестнице и исчезая в темноте.
