Злость ударила в голову, топя осторожность в своих горячих волнах, и шотландец остервенело рванулся на врага. Выпад, другой!.. Клименте отмахнул лезвие противника, скьявона пропорола рубашку на предплечье Годелота, отпрянула и тут же вновь рванулась навстречу, разбрызгивая алые капли по правому боку. Ветеран словно забавлялся, показывая мальчишке, как легко мог бы прикончить его. Боль первых ран еще сильней раззадорила шотландца, но теперь он помнил, что поддаваться горячности нельзя.
Еще шаг, глаза в глаза, еще один. И вдруг Годелот метнулся вперед, делая подряд три стремительных выпада – Клименте успел отбить только два, и на его рубашке тоже расплылось багровое пятно. Солдат откинул со лба седеющие волосы, усмехнулся:
– А ты неплох, мальчонка. – Этим коротким вердиктом Клименте будто поставил новобранца на другую ступень и широко взмахнул клинком, отбрасывая юнца назад.
…Годелот с первой же минуты ощутил: доселе с ним просто играли, теперь пришло время битвы. Ветеран наступал на противника, молотя скьявоной, как цепом, не давая Годелоту ни малейшего шанса атаковать и постоянно заставляя обороняться. Время замедлило ход, и секунды вязко тянулись, не поспевая за движениями дуэлянтов. Рубашка шотландца была вся в крови, сочащейся из множества царапин, пот лил по лицу, взмокшие волосы липли ко лбу и шее.
Взмах – и Годелот резко рванулся влево, уклоняясь от свистящей стали, а на землю упала отсеченная прядь. Взмах – и эфес больно и зло рванулся из руки. Но шотландец удержал оружие и, пока противник был открыт после выпада, описал клинком широкий полукруг и наискось рассек на Клименте камизу. Сталь даже не коснулась кожи, но солдат одобрительно ухмыльнулся и удвоил напор.
Годелот чувствовал, что долго не продержится. Уставшие мышцы отзывались укусами боли, правую кисть свело, дыхание разрывало грудь. А Клименте, тоже взмокший и тяжело дышащий, неутомимо наступал.
Во дворе не было слышно ни звука, кроме шагов, дыхания и звона клинков. Свидетели поединка не отрывали глаз от дуэлянтов, захваченные неравным боем.
– Как бы не перегнул старина… – пробормотал кто-то за спиной у Морита, и тосканец невольно вздрогнул, словно просыпаясь.
Теперь поединок, на который он так запальчиво вызвал шотландца, казался ему сущим безумием. Как ни мерзок был ему чужак, но Морит первый оскорбил его, а потом ускользнул от ответственности и фактически отдал юнца на съедение одному из лучших клинков Венеции. Черт… Собственный праведный гнев на предполагаемого шпиона уже лишился всей своей эпической красы. Планы возмездия, что диктовала воинская честь, обернулись обыкновенной подлостью, и Мориту все больше становилось не по себе. Куда честнее было бы просто извиниться за безобразную выходку.
…Клименте начинало раздражать упорство юнца. Эта дурацкая дуэль должна была быть короткой и бескровной – солдат не собирался увечить новобранца, рассчитывая только припугнуть его парой царапин и покончить с нелепой историей еще до того, как явится кто-то из офицеров. Шпион или нет, но Мак-Рорк годился Клименте в сыновья и уж точно не заслуживал настоящих ран по такому пустячному поводу…
– Сдавайся, птенец, – сквозь зубы бросил он противнику, – будет, наигрались. Я не убийца.
Годелот отрывисто рассмеялся:
– Сущий рыцарь! Сейчас принципы на прилавок мечешь, а через час… будешь прочих веселить… мол, я у тебя в ногах валялся… и пощады просил.
Клименте зарычал:
– Двое свидетелей, дурень. Все по чести.
Юнец отбил очередной выпад:
– О… честь – это прекрасно. Только худо верится. Вы две недели… впятером у меня за спиной шепчетесь. Что ж не подойдете да в глаза не скажете, чем я вам… не угодил? По чести…
Годелот резко пригнулся, пропуская над собой клинок, поэтому не заметил, как в глазах Клименте мелькнула растерянность. Но отповедь чужака лишь доказала солдату: поединок нужно закончить немедленно. Перехватив эфес обеими руками, он отклонил клинок Годелота к земле, рванулся вперед и ударил юнца в челюсть тыльной стороной сложенных кистей. Шотландец откинулся назад и навзничь рухнул наземь, так и не выпустив скьявоны.
Несколько секунд во дворе было тихо, а затем Морит громко выдохнул: «Вот черт!», бросаясь к упавшему. Клименте же, утирая пот с багрового лица, наклонился над Годелотом:
– Не суетись, Морит, жив малец, скоро очнется. Надо было угомонить, больно в землю ему не терпелось.
Но тосканец уже зачерпывал из бочки воду, а мрачный Марцино высвобождал эфес из руки шотландца. Клименте, отдуваясь, сел на бочонок и принялся протирать клинок. В разгар этих хлопот никто не услышал негромкого скрипа двери, и во дворе, будто прямо из воздуха, материализовался полковник Орсо.
Морит, отиравший кровь с лица Годелота, вскинул голову, замер, слегка побледнев под слоем все еще обагрявшего его винного налета. И тут же вскочил, вытягиваясь в струну. Но кондотьер, сразу оценив обстановку, обратился к Клименте:
– Что за дьявольщина тут происходит?
Солдат поклонился:
