Но это — нехарактерное для поэта настроение, так что ругать его не следует, а только указать «выдержанным» пальчиком на «уклончик». Это принесет ему гораздо больше пользы.
Слабее стихи «Скрипка» и «Побег шахтера Гурая под Клинцами».
Мальчишка смеется, мальчишка поет,
Мальчишка разбитую скрипку берет.
Смычок переломлен, он к струнам прижат…
Очень уж это напоминает «Лесного царя» и как бы пародирует его — «кто скачет, кто мчится под хладною мглой? Ездок запоздалый, с ним сын молодой».
Написанный в ложно парадном стиле «Побег шахтера Гурая под Клинцами» несколько надуман, неестествен, не волнует.
Хоть он метил в тень,
Пали пупи в пень,
Только шашек сверк,
Только руки вверх.
Синий дол спален,
Шел краском в полон.
Следует отметить также, как отрицательное явление, слишком частое «поднятие рук» в стихах:
…Я подымаю руки,
Я говорю с тобой…
…И ты прибегаешь,
Закинувши руки…
…И заломив немного руки…
Иногда встречается неприятная инверсия:
…И ты видишь мир, как
Поит зарей восток…
Часто также повторяется слово «порск» и т. п.
Это, пожалуй, все очень малочисленные недостатки книги.
В целом книга великолепная, лучшая из вышедших за последнее время. И хотя сам автор, вероятно, считает эти стихи незрелыми («комсомольские»), мы считаем эту книгу большим нашим достижением.
В заключение нам хочется процитировать следующие отличные строчки:
И путиловский парень и пленник,
Изнуренный кайеннской тюрьмой,
Все равно — это мой современник
И товарищ единственный мой…
ЗАМЕТКИ
Пятый час ночи.
Те, кто делает советскую литературу, давно уже спят. В пятом часу ночи я один заменяю их всех — я сижу и работаю.
Стол мой завален шкурками колбасы, съеденной одним из моих голодных поклонников. На письменном столе спит моя мать. Мир тебе, старушка! Спи — я устроился на обеденном…
Жена моя спит, повернувшись лицом к стене. По стене, как по экрану, проходят ее скромные сны. Ребенок сопит в люльке. Это очень приятно, когда у тебя есть ребенок и когда он этак приятно сопит.
Ангелы сна пролетают над моей двухсаженной площадью…
Я уже, кажется, сказал, что сижу и работаю. Пишу заметки для отдела «Записки писателя». Должен написать о том, как я работаю. Это тоже работа. Для меня особенно трудная, ибо я в последний год мало чего написал. Мне было бы гораздо легче написать о том, как я не работаю.
Халтура! Это существо неодушевленное, но живучее. Ни одно живое существо так не расстраивало меня. Поэта-профессионала кормит его литературный гонорар. Если «не пишется» или (что гораздо чаще) нет возможности писать, — надо халтурить.
— Миша! Напиши стихотворение. Мне нужны боты, — сказала мне жена в одну из «трудных» минут.
Она шутила. Но в глубине ее больших серых глаз я заметил хвостик нелегальной надежды: «А вдруг действительно напишет?!»
Недавно я ей купил боты…
Жена моя ни бельмеса не смыслит в поэзии. К стихотворению относится, как конторщица к уроду-хозяину: «Противный, но все-таки кормит!» Но рецензий не пишет. В ней погибает критик.
Никогда не писал прозы. Эти заметки — моя первая прозаическая вещь. Начал по Шкловскому. Рублеными фразами. Не мой жанр. Продолжаю иначе.
Сентиментальность — это не искусство. Несмотря на свой приятный розовый цвет, это жидкость ядовитая. Поэт, писателе» должны быть опытными гомеопатами и отпускать на каждый печатный лист не более трех-четырех капель сентиментальности.
Сентиментальность не должна быть обнаженной — она должна просвечивать сквозь произведение, как загар сквозь тонкую рубаху.
Голая сентиментальность — это халтура, в лучшем случае — ханжество. Голые дураки те, кто принимает голую сентиментальность за задрапированную лирику. Человек страдает больше тогда, когда удерживает слезы, а не тогда, когда они катятся у него по лицу. Это, конечно, не значит, что глаза у нас созданы для того, чтобы слезоточить…
Самое популярное мое стихотворение — это «Гренада».
Я не слежу обычно за тем, как у меня получается стихотворение, но весь процесс работы над «Гренадой» мне совершенно ясен.
Помню: я шел по Тверской и все время бессознательно напевал:
Гренада, Гренада,
Гренада моя!
Неожиданно я обратил внимание на всю бессмысленность этих строк. Откуда они появились? Спустя некоторое время я вспомнил, что на Тверской есть гостиница «Гренада». Очевидно, вывеска ее бросилась мне в глаза.
«Вот бы написать стихотворение из жизни испанских грандов! Как бы надо мной смеялись!»
Я уже мысленно читал абзацы журнальных и газетных столбцов:
«Светлову, как видно, надоела наша советская действительность, и он обращает свои взоры в сторону испанской буржуазии. Тов. Светлова нам, конечно, терять не хочется, но если испанский империализм так уж вам по душе, то — скатертью дорожка, гражданин Светлов!»
Несмотря на такую ужасающую перспективу, я продолжал напевать. Так я добрел домой.
