И какой же россиянин не любит путешествовать! А вот любопытно, — вам известны особенности национального туризма? Вернее, одна, самая главная, так сказать, наиособеннейшая? О ней писал еще незабвенный Веня Ерофеев, повествуя о своем путешествии из Москвы в Петушки. Она определяет целый литературный жанр — «Записки российского пьюще-философствующего путешественника».Так о чем эта книга? Ее автор, «перекошенный дуалист» Миша Забоков, говорит так: «…Обремененный грузом тягостных раздумий о судьбах демократии в России, герой мучительно ищет ответы на бесконечно волнующие его вопросы: какой магический смысл заключен в астральном числе "три"? где с наименьшими потерями для внешнего облика пьется русскому человеку — в постылом, но родном Отечестве или за его рубежами?., можно ли битый час сидеть втроем и бутылку только ополовинить?., в конце концов, кто мы такие и чего нам ждать от самих себя?» И другими столь же мудреными вопросами задается автор. Хотите знать ответы? Так вперед, читатель! Наливай!
Повторяя крылатое выражение классика, хочу заметить, что первое издание «Путешествия перекошенного дуалиста», благо, вышло оно в одном экземпляре, — быстро разошлось. С тех пор как первое издание увидело свет, а выпуск его был приурочен к 84-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции, я постоянно подвергался нападкам со стороны Мирыча — моей дражайшей супруги и одновременно первой и единственной читательницы, — убеждавшей меня в том, что безрадостные перспективы для построения гражданского общества в России — еще не повод, чтобы направо и налево сыпать в книжке грязными ругательствами и матерной бранью. (А как иначе? Ведь наболело!) Не знаю, как далеко мог зайти наш внутрисемейный конфликт, если бы не Издательство НЦ ЭНАС, которому отныне я обязан по гроб жизни, ибо, поставив меня перед выбором — остаться безвестным графоманом-матерщинником либо стать прижизненно изданным автором благопристойного текста (понятно, я выбрал второе), оно тем самым предотвратило разрастание мелкой семейной распри в крупную коммунальную склоку. Но чтобы у вас не сложилось превратного представления о наших якобы натянутых с Мирычем отношениях из-за расхождений во взглядах на литературу, когда жена, пользуясь привилегированным положением бессменной музы, неповоротливой слонихой вторгается в творческую лабораторию художника, в его хрупкий мир, созданный из причудливых грез и ускользающих сновидений, — спешу заверить, что наши разногласия по части допустимости употребления в литературе ненормативной лексики остаются последним камнем преткновения на пути к полному и окончательному взаимопониманию между супругами.
…Обремененный грузом тягостных раздумий о судьбах демократии в России, герой мучительно ищет ответы на бесконечно волнующие его вопросы: какой магический смысл заключен в астральном числе «три»? где с наименьшими потерями для внешнего облика пьется русскому человеку — в постылом, но родном Отечестве или за его рубежами, например, при подходе к острову Мадейра? можно ли битый час сидеть втроем и бутылку только ополовинить? стоит ли доверять интуиции, которая недвусмысленно подсказывает, как спастись от гнетущей душевной тоски? в конце концов, кто мы такие и чего нам ждать от самих себя? Поиск ответов на эти и другие непростые вопросы и составляет главную канву повествования, в котором случайные дорожные встречи, мимолетные впечатления, разнообразные путевые наблюдения воспринимаются героем тем острее, чем больше они способны возбудить в нем игру воображения, вызвать неожиданные ассоциации идей, обернуться непредсказуемым смещением действия во времени, отозваться в душе субъективными чувственными отступлениями. С помощью этих перемещений во времени и пространстве, происходящих в сознании героя и уносящих его то в тихую пустынь к почтенному старцу, то к подножию горы Синай, то в глухую деревеньку Тверской области, — он проверяет строгость рожденной им в атмосфере корабельного бара «Лидо» концепции русского перекошенного дуализма, трагическую историю болезни которого (ущербную перекошенность) он препарирует с той мерой безжалостности, на какую способен только зрелый прозектор, взявшийся ради установления причин недуга проводить вскрытие на себе самом. Расчленяя собственное «я» на составляющие, герой в своих нравственных исканиях мечется между преклонением перед восточной духовностью и стремлением к материальному западному благополучию в интерьере демократических свобод…
Моему дружбану Толяну — под семьдесят, и в январе будущего года он приглашает меня на свой юбилей, если, конечно, как он выразился, не околеет досрочно, что, по его мнению, может малость подпортить картину всеобщего радостного веселья, но уж никак не отменить само торжество. В известном смысле он прав: действительно, всякое может случиться за полгода, однако столь заблаговременное уведомление служило мне порукой тому, что предстоящая праздничная гулянка не обойдет стороной и самого юбиляра, и ссылки на причины, от него не зависящие, — не более чем пустое позерство, так не подобающее его почтенному возрасту.