— Понимаешь, — смущенно произнес он, — с моей азиатской устроенностью, особенно при виде бескрайних и необитаемых просторов, я совершенно потерял голову, забыв про то, где и с кем я нахожусь, а главное — про шабат. Ну вот как ты только что. А уж после того как законспектированные со слов Моисея десять заветных Божьих заповедей ярким светом озарили потемки моей души, я вообще пришел в такой неописуемый восторг, что полностью утратил контроль над собой. И ведь не мудрено — мне же открылись глубинные тайны благонравия! Потом я кое-как сумел взять себя в руки, и в наказание за потерю самообладания решил начать изучение Божьих предписаний с наиболее тяжело дававшейся мне заповеди, седьмой, — «не прелюбодействуй». После многократных повторений, когда я наконец заучил наизусть данный постулат, я вновь потерял хладнокровие, поскольку мне почему-то вздумалось отпраздновать это событие разведением священного огня, — и надо же! в нарушение четвертой заповеди, как на грех, точно в благословенную субботу! — за что, под угрозой побиения камнями, меня в одночасье поперли из кочевой орды… ай, шайтан… прошу прощения — из странствующей общины. — Он сделал долгую паузу и глубокомысленно довершил свой рассказ: — И вот теперь я снова с тобой, мой европейский друг, Михуил.
Я его понимал так же хорошо, как себя. Ну, видно, мучается человек. И хотя его претензии на духовность завершились трагикомическим фарсом, он, в отличие от меня, верующего в просвещенный разум, всё же сделал попытку, пусть и неудачную, найти с Ним взаимопонимание.
— Ну и как же ты намерен жить дальше? — спросил я.
— Как-как, как и ты. Как все. Молча. Будем себе мирно сосуществовать, не мешая жить друг другу.
Возникла еще одна долгая пауза, гораздо длительнее той, что предваряла его по-свойски панибратское обращение ко мне — «мой европейский друг, Михуил». «Это же надо — какое амикошонство! Совсем от рук отбился!»
— А вообще-то я часто вспоминал тебя там, — заговорил он вновь, — всё размышлял о тебе, думал: «Как он там без меня, ведь пропадет же, совсем не приспособленный к самостоятельному мышлению человек». Мы же друзья — не разлей вода. Что друзья?! Мы — сиамские близняшки! Нам друг без друга никак нельзя. Когда один другого не контролирует, такая ерунда может получиться! Даже страшно подумать. Враз лицо потеряем. Так ты уж попридержи меня, когда мне снова взбредет в голову обратиться к богоискательству. Ну а на мой счет — можешь не сомневаться. Я тебя не отпущу от себя, не дам тебе бездарно сгинуть во цвете лет.
Такая нежная забота обо мне — просто умиляла. Мирыч, иногда мама да сестра — вот, пожалуй, и все, кто проявлял неустанный интерес к моему внутреннему и внешнему облику. Хотя нет, фраернулся. Ведь был еще коллектив, взявший меня однажды на поруки, после того как я разложил ночные костры за территорией пионерлагеря. Тогда мне, правда, удалось убедить их в том, что мои действия не были связаны с выполнением агентурного задания по приему вражеского парашютного десанта. А вот уже гораздо позже, в армии, сломить сопротивление подполковника из Политуправления ДВО, который наотрез отказался визировать данные мне рекомендации для вступления в славные партийные ряды, — я так и не сумел. «Таким, как ты, — не место в партии!» — подытожил он нашу беседу. За такую его замечательную прозорливость — ему отдельное человеческое спасибо. Как иной раз я всё же неверно думаю о людях!
