— Я-то что! Я хоть сейчас с тобой готов дружить, как-никак одну фамилию носим. Только, видишь ли, не делается это по волевому решению, — сказал себе изменить отношение, и изменил. Это же на уровне рефлекторной физиологии!
— Что ты имеешь в виду? Ясно, что это будет не просто, что это потребует воли, терпения, самообладания, но главное — желания.
— Всё это так, конечно, но всё равно, с физиологией шутки плохи. Ну как тебе объяснить? Вот, допустим, только сразу предупреждаю, я — не расист, и Пушкин — мой лучший друг. Так вот, представь себе: закрываешь ты глаза и затеваешь разговор с каким-нибудь лидером оппозиционного большинства, от которого прет таким душком анахронизма, что рисуется он тебе в образе арапа из племени каннибалов…
— Ну уж нет, — перебил я его. — Сам с ним разговаривай.
— Ладно, да простится мне этот грех на том свете, — так и быть, мы ему предварительно скормим лидера оппозиционного меньшинства. Годится? И вот говоришь ты с ним про жизнь, про назревшие в обществе перемены, про демократию и либеральные ценности, журишь его так, по-дружески, мол, пора кончать с этим людоедским баловством, время уже не то и не так поймут. Он вроде бы с тобой соглашается, обещает завязать, даже мамой клянется, а открываешь глаза — всё равно видишь перед собой негра с тем же ненасытным, плотоядным взглядом, будто с прошлого вечера у него и маковой росинки во рту не было, будто не сожрал он только что лидера и без того малочисленной фракции. В этом как раз и состоит рефлекс, — забыть-то я готов, но вот эта черная кровожадная рожа басурмана мне всё время мешает, постоянно о чем-то напоминая.
— Экий ты чувствительный. Ради дела, ради согласия в обществе и рожу басурмана можно забыть.
— Пускай я чувствительный, зато ты витаешь в сказочных грезах. Ты пойми, дурья башка, общество расколото противоречиями, причем не только внутри себя, но и по отношению к институтам власти. Сплотить его может либо навязанная иллюзорная мечта в духе утопического социализма, например, в виде голливудско-Пырьевской фабрики бутафорских кубанских пастухов и свинарок, либо общая беда, например, очередное нашествие Орды, или общая радость, например, реальный бурный социально-экономический рост. Что касается первого варианта, то мы его уже проходили под овации партсъездов и аккомпанемент «Интернационала». Второй вариант также вполне возможен, однако с ним много хлопот: надо еще поискать, кто бы захотел напасть на нас. Во всяком случае, богатой Орде мы уже не интересны. Можно, правда, с успехом отбиваться от международных террористов или, на худой конец, используя внутренние ресурсы, воевать со своей же автономной республикой, пожелавшей самостоятельности и суверенитета, разницы почти никакой. Ну и напоследок третий путь — это самый бесперспективный, он ведет в тупик. Мы же начали с того, что ищем путь к согласию и примирению посредством бурного экономического роста, а откуда ему взяться, если для него как раз и требуется это самое гражданское согласие.
— Что ж, по-твоему, нет никакой надежды, нет никакого флага, под которым мог бы сплотиться российский народ?
Похоже, такая постановка вопроса задела его за живое, потому что он ответил голосом, в котором звучала несгибаемая воля и слышался звон закаленной стали:
— Нечего прикидываться только что вылупившимся птенцом. Такой флаг есть! И тебе это хорошо известно. Ну а если вдруг у тебя заклинило в мозгах, то советую как-нибудь на досуге посмотреть, к примеру, выданный тебе страховой медицинский полис.
— А что — у тебя он есть? Странно, почему же у меня его нет?
— Ну, хорошо, посмотри хотя бы свое Свидетельство о собственности на жилище, где сверху изображен черно-белый рисунок с иконы Георгия Победоносца. На самом деле на иконе представлены те же три цвета, что на знамени новой России, и символизируют они братское единение народа.
— Ага, понял, как у французов — «Свобода, равенство, братство!..» — оживленно воскликнул я.
— Да ничего ты не понял, — с досадой остудил он мой восторг. — Они там у себя во Франции вообще с цветами всё напутали, оттого-то и имеют ошибочное представление о сплоченности и братском единении. У нас белый цвет — это символ совершенного, вечного, добродетельного. Синий — убежденности, веры, победы. Красный — о нем дословно в Новгородской летописи сказано так: «Суд непреложный и честью достойный над обидчиками бедных и всех стяженых».
