___Сочинения, написанные в консерватории
1. Четыре прелюдии для фортепиано (на основе старых набросков) — 1953.
2. Романс Березка на стихи С. Щипачева — 1954.
3. Вариации для фортепиано cis-moll — 1954.
4. Сюита для малого оркестра в пяти частях — 1954.
5. Соната для скрипки и фортепиано h-moll, I часть — 1954/55.
6. Соната для фортепиано (одночастная) — 1955.
7. Два романса: Нищий (М. Лермонтов), Сумрак (Ф. Тютчев) — 1955.
8. Скерцо для фортепианного квинтета (на материале темы одной из частей Сюиты) — 1955.
9. Симфония в четырех частях — 1955/ 56.
10. Концерт для скрипки с оркестром № 1 e-moll в четырех частях — 1956/57 (2-я ред. — 1962/63).
11. Три хора: Зима (А. Прокофьев), Куда б ни шел, ни ехал ты (М. Исаковский)[3], Колыбельная (А. Машистов) — [1956-57 (?)].
12. Нагасаки, оратория в шести частях — 1957/58.
13. Увертюра для оркестра (на материале Сюиты) — 1957.
1970-е г.___Я показывал Нагасаки Шостаковичу. Это была одна из немногих наших встреч с ним. Дело в том, что радио (музыкальная редакция вещания на зарубежные страны, которой долгие годы руководила Екатерина Андреева) хотело записать это как материал для своей японской редакции. Было решено, что нужен отзыв Шостаковича. Было это после того, как Нагасаки “разнесли” на пленуме Союза композиторов, и при моем поступлении в аспирантуру. Поэтому, чтобы перестраховаться, иновещание послало партитуру на отзыв Шостаковичу.
Я переделал финал Нагасаки по совету, который был мне дан Евгением Кирилловичем Голубевым. У меня все заканчивалось возвращением к теме начала. А по совету Голубева я сделал другое, более “оптимистическое” окончание, другую коду, на новой, специально сочиненной теме. И явился для показа Шостаковичу в кабинет Хренникова, где играл, по-моему, вдвоем с Алемдаром Карамановым. Реакция Шостаковича была краткой и точной — как все что он делал. Само сочинение ему понравилось. Но он понял, что первоначальный вариант был с другим окончанием, и это окончание его заинтересовало. Он сказал, что надо было оставить так, как раньше. И добавил, что завтра будет в консерватории на экзамене (он был в тот год председателем комиссии) и принесет письмо, отзыв. Просил меня зайти.
И вот что произошло. Как нарочно. Я прихожу поздно домой и узнаю, что была… милиция. В то время в консерватории происходила кампания против педерастов. И меня привлекли в качестве свидетеля по этому поводу (подозревался один из моих учителей). Я был вызван для допроса на следующий день, причем в то же самое время, которое мне назначил Шостакович. Я был вынужден пойти туда и не явиться к Шостаковичу. Когда же пришел, он был оскорблен. А я не мог ему сказать, где я был. Я бы смог предупредить его по телефону, если бы знал его лучше. Но в час ночи звонить было слишком поздно, и я уже ничего не мог поделать. Когда я явился в консерваторию, Шостакович высказал мне недовольство и дал свой письменный отзыв.
— А что там было написано?
А.Ш. Это была такая типичная шостаковичская бумажка, в которой ничего, кроме иносказания пустого, не было. И было, как во множестве других случаев, слово, которое он придумал: примечательно. Нагасаки тоже было примечательным сочинением, как и десятки других.
— А он это сам написал?
А.Ш. Да. Это его почерк. Все! Это был единственный письменный отзыв Д. Д. обо мне.
После его письменного отзыва была сделана запись Нагасаки с участием хора Клавдия Птицы. Дирижировал Альгис Жюрайтис. Запись по тем временам неплохая. Один раз сочинение было дано по вещанию на Японию, и все.
Союз композиторов включил Нагасаки в программу своего очередного пленума. И устроили новый разнос, но уже разнос, частично попавший в печать. Специальной, персональной дубины, правда, не удостоили. В компании тех, кого ругали, были Ян Ряэтс, Арво Пярт и Джон Тер-Татевосян, у того был тогда краткосрочный роман с Союзом. Его Первую симфонию очень похвалили, и он возник со Второй. Вторую сыграли и дико разнесли.
