Впервые опубликовано в журнале "Аврора", № 2, 1990, с. 99–103;Тест следует публикации в журнале "Нева", № 2, 2000, с. 189–193.
Во второй половине восьмидесятых, вскоре после кончины Федора Александровича Абрамова, мы вместе с его вдовой Л. В. Крутиковой-Абрамовой составляли сборник воспоминаний об этом крупном художнике. Среди тех, к кому я обратился с просьбой написать для сборника, был известный калининградский писатель-фантаст Сергей Александрович Снегов (1910–1994). Я знал, что он не раз встречался с Абрамовым в Доме творчества в Комарово, рассказывая о многих годах, проведенных в заключении, о встречах там с видными учеными, выполнявшими оборонные задания. Я тоже слыхал об этом из уст Снегова, который охотно откликнулся на моё предложение, но публикации не дождался: сборник так и не вышел. Последнее письмо из Калиниграда я получил в начале 1992 года. В пакете была книга С.Снегова о пережитом — «Норильские рассказы». Более поздних воспоминаний там не было… Несколько страниц из них я рад представить читателям журнала «Нева».
Александр Рубашкин
Бесед с Федором Александровичем у меня было немного, но каждая запомнилась. Мы часто встречались в Комарове — я туда приезжаю каждую зиму, — один раз встретились в Москве. Начну с московской встречи, она была самой непродолжительной.
Академик-ядерщик Георгий Николаевич Флеров, поклонник Театра на Таганке, часто посещал его. Бывая в Москве, я сопровождал его. В качестве ответной услуги я приглашал его в Театр Моссовета, куда Юрий Александрович Завадский разрешил мне брать билеты на любой спектакль. Однажды Флеров предложил пойти на прогон «Деревянных коней». С Федором Александровичем я уже был знаком, творчество его ценил и, естественно, согласился с радостью; Но сам Флеров в этот вечер был вызван не то в Академию наук, не то в министерство, и я составил компанию его жене. Сидели мы на обычных флеровских местах — в каком-то из первых рядов. Театр был полон, но не набит зрителями — присутствовали только приглашенные. В первом ряду — кажется, справа — сидел Федор Александрович. Спектакль покорил меня оригинальностью режиссерского выполнения, силой слова, мастерством артистов: и сегодня в памяти звучат голоса актеров. В перерыве я подошел к Федору Александровичу. Он казался не радостным, а почти раздраженным. Я спросил, как ему понравился спектакль. Он почти сердито ответил:
— Что вы меня спрашиваете? Это вас я должен спросить, понравился ли вам. Вот скажите — нравится?
— Очень нравится, — сказал я. Мне показалось, что именно такого ответа он ожидал. Тут его перехватили другие зрители.
Вот такой был короткий разговор.
В Комарове беседы были продолжительней. В моем номере иногда по вечерам собирались заядлые покеристы. Федор Александрович карточных пристрастий не показал, но раза два или три принял участие в игровом азарте — играл, естественно, неумело, но сопровождал свои карточные закономерные неудачи или случайные успехи то восклицаниями досады, то радостными репликами — в общем, играл так же шумно, как и все мы. Чего-либо необычного в те вечера не было.
В пору же нечастых далеких прогулок по Комарову приходила пора обстоятельных бесед и они были нестандартно интересны. Расскажу о трех таких прогулочных беседах.
В одной из них — от Комарова до Дома архитекторов в Зеленогорске и обратно — Федор Александрович рассказывал, как встретили его первую большую вещь в «Новом мире», какие мытарства пришлось испытать, какие нападки и злую критику понадобилось отражать, как трудно было устоять в вере в свою правоту и отмести лжедружеские советы доработать, почистить, исправить… И как он прошел с честью эту трудную дорогу — устоял и отстоял рукопись.
Он говорил с волнением, с глубоким убеждением в своей правоте, с естественной гордостью за свою несгибаемость, а я с таким же волнением слушал его. Я знал почти всех людей, которых он упоминал, — за несколько лет до его романа в «Новом мире» печатались мои роман и повесть: ясно видел всех, кто горячо ратовал за Федора Абрамова, и тех, кто на первых порах мешал ему. Для меня та наша долгая беседа стала как бы живым образом принципиальной честности и нравственной твердости творчества.
Другая столь же долгая беседа произошла во время такой же комаровской прогулки, но была уже на тему, далекую от литературных дел. На этот раз говорил в основном я. Я рассказывал, как в годы моей комсомольской юности, в начале тридцатых годов, меня командировали на село читать лекции о преимуществах социализма перед всеми иными общественными формациями. Я жил тогда в Одессе, преподавал в университете, а на селе, оправлявшемся от голода, вызванного скорей искусственно, чем причинами природными, как раз в это время довершалась операция, названная «сплошной коллективизацией на базе ликвидации кулачества как класса». С кулаками, реальными или официально таковыми объявленными, было уже покончено, добирали сомневающихся и непокорных «подкулачников» — понятие по тем временам емкое и грозное. И вот секретарь кустовой парторганизации — кажется, тогда это были еще партячейки — как-то объявил: