– Совесть вас не мучила по этому поводу?
– Никогда. Я был счастлив! Икра стоила 50 долларов за килограмм тут, я мог ее там продать за 3 тысячи 500 – и на эти деньги жить два месяца в Америке! Это был бизнес лучше нефтяного.
– А представляете, вашему отцу предъявили бы на партсобрании: вот до чего сын докатился – фарцует, пока вы гимны сочиняете.
– Могли предъявить. Тогда все могли предъявить!
– Потом прекрасный был у вас бизнес, когда продюсер «Танго и Кэш» отстранил вас от работы – а деньги по контракту платил!
– Да. Деньги платил. Это был тоже не бизнес… Я вообще не очень соображаю в деньгах. Терпеть не могу читать финансовые отчеты – у меня голова начинает кружиться, я выбрасываю их. Я предпочитаю верить людям и потом разочаровываться в них. А может быть – и не разочаровываться.
– А сын не обиделся на вас, когда вы сказали, что его «Антикиллер» – неправильное кино?
– Да нет. Чего обижаться? Он умный. Он получил хорошее образование, он философ, он относится к этому по-философски. Да я и не сказал – неправильное, я сказал – чуждое мне кино.
– Вам не понравилось, что он там кавказцев показал не очень симпатичными…
– Блокбастеры не имеют национальности. Там могли быть и русские, и испанцы, и итальянцы… Там только мат русский. Суть в другом тут. Егор должен снимать то, что ему хочется. Вообще мы должны жить так, как нам хочется. По крайней мере стараться так жить. И за это отвечать. Вот в чем дело. Проблема в том, что придется отвечать. Как правило, приходится отвечать…
– Вы имеете в виду Страшный суд?
– Зачем? Я имею в виду другое. Если ты умнеешь – если тебе повезло и ты умнеешь, – ты говоришь себе: что ж я такое делаю? Или наоборот: я делаю то, что хотел. Ты должен отвечать сам перед собой. Или перед детьми. Но все равно надо жить как хочется тебе, а не как кому-то нужно. Это самое большое счастье – жить как хочется. А дальше начинаются вопросы: чего тебе хочется, какие у тебя цели в жизни, хочется ли тебе научиться чему-то еще? Учеба – это очень важно: пока ты учишься, ты молод.
– Вы чему-то еще учитесь?
– Все время, – отвечает он моментально.
– Чему именно?
– Сейчас? Итальянскому языку.
– А, ну да, вы привыкли ездить туда в отпуск. С детьми.
– Я постоянно учусь играть в теннис, все мечтаю обыграть Никиту. Я научился на лыжах горных кататься. Недавно, шесть лет назад – мне было 64 года – я впервые встал на горные лыжи. Потом, я еще мечтаю выучить по-настоящему английский, чтоб читать Шекспира в оригинале. Но не доходят руки. У Шекспира богатейший язык! Я его по-английски читать не могу.
– Вы там жили-жили, учили-учили, и вот те на. Может, там просто много устаревших слов?
– Ну, устаревших ли нет – какая разница! У него такое образное мышление, что просто диву даешься! Шекспир – это как Мандельштам по языку, по насыщенности, по образам, по чувствам…
– А у вас не было чувства, что русский язык бедноват против английского и неточен?
– Нет. Русский очень богат, богат, но совсем другими вещами – своими нюансами, идиоматикой, метафорикой. Достаточно открыть Гоголя, или Платонова, или Бунина – и поймешь, что язык фантастически может быть многолик. А интонации какие?
– Скажите, а зачем вы натурала Петю Листермана в своем кино «Глянец» изобразили пидорасом?
– Э-э-э… Вы хотите сказать – гомосексуалистом?
– Ну, можно и так сказать.
– Э-э-ээ… Потому что я же не делал Петю Листермана. Я делал определенный характер. Который является очень высокой формой капитализма.
– Так, так…
– Что может быть изощреннее, чем продавать секс, продавать желание, причем в такой прекрасной упаковке? Секс – это вечная вещь, она не изнашивается.
– А, из разряда вечных ценностей.
