– Не рассказывал? – спросил Кокачин. – Ха! Ну да, знаком... Хорошо знаком, я бы сказал. Так вот, де Смол, наш правитель изменился. Он... сделал себе операцию. Уже третью. Первую, на гортани, ты, кажется, застал? Ну вот, а недавно врачи, специально приглашенные из Гельштата, за очень большие деньги сделали еще две. Теперь понять его превосходительство иногда бывает трудновато.
– Тео! – сказала Арлея. – Так откуда ты знаком...
– А время он любит проводить по-прежнему в своей облачной спальне? – спросил Смолик.
– Да. Теперь –
– Чиорана – тот еще сладострастник, – пояснил Тео, поворачиваясь к Арлее. – Почище Уги-Уги... что, хозяйка? Что так смотришь на меня, прекрасная богиня?
– Откуда ты знаешь правителя Тхая? – спросила она, в упор глядя на него.
Смолик широко улыбнулся и произнес с деланым изумлением:
– Так ведь я был главой пиратской корпорации! Неужели не рассказывал? Я же и создал ее. Несколько раз лично привозил Чиоране дань, четверть, которую мы отдавали...
– Подплываем, – объявил господин Кокачин.
По винтовой лестнице они поднялись на вторую палубу и оказались под низким стеклянным сводом, в котором Кокачин открыл люк.
– Вы, желторожие... ну стекольщики! – восхитился Смолик. – В который раз вижу – не устаю поражаться. Не всякий резчик сможет из дерева сделать то, что вы из своего стекла.
Новый сатенлиг правителя выглядел как прозрачно-голубое яйцо, лежащее в облаках. Когда девушка встала на верхушке дорриты между тхайцем и Смоликом, волосы ее затрепетали в порывах ветра. Облака с тишайшим шелестом плескались о прозрачно-синий борт сатенлига, внутри которого двигались, удлиняясь и съеживаясь, голубые тени, плыли расплывчатые темные силуэты и переползали с места на место световые коконы.
Снизу доносился мерный шум, и Арлея, подавшись вперед, глянула туда. Позади большой раковины сквозь пух то и дело проносилась закругленная тень: возникала где-то сбоку, становясь больше и гуще, наискось поднималась к поверхности, словно выталкивая из эфира поток тяжелого гула, и падала обратно, чтобы через мгновение смениться новой тенью.
– Это винт? – спросила Арлея, и Смолик кивнул.
– Но что его вращает?
Капитан, покосившись на господина Кокачина, сказал:
– Вроде паровых двигателей, но энергию высасывают из пуха. Это механика, пришедшая с востока. Сейчас и на Суладаре стали появляться эфиропланы с такими двигателями.
Стеклянный прямоугольник в борту сатенлига, очерченный узкой, но хорошо заметной щелью, стал приподниматься.
– Но где же пар? Я не видела никаких труб или...
– Пар выпускают обратно в океан, – сказал Кокачин. – Труб нет, есть клапаны, из которых струи бьют прямо в эфир.
Вокруг раковины плыли суда тхайского флота. Арлее показалось, что отвесные каменные берега реки стали ближе: она сужалась. Они приближались к началу трещины? Впрочем, девушка подозревала, что там, где «нос» механического исполина ударился оземь, наоборот, должен быть пролом, огромный провал, кратер.
– А это что еще? – спросил Тео, задирая голову.
Из-за сатенлига они почти не видели нависающей над миром громады, лишь слева над стеклянным куполом выступал ее серый расплывчатый край, где что-то вращалось, а иногда вспыхивали огни. И вот сейчас капитан заметил, как от исполина отделились несколько точек и понеслись вверх.
– Господин Кокачин, видите?
Тхаец, приподнявшись на цыпочках, всмотрелся и кивнул.
– Я сообщу об этом. Хотя они еще далеко, но....
– Исчезли! – воскликнул Смолик. – Небесные киты, просто взяли и пропали из виду! Должно быть, поднялись выше в небо. Но как быстро!
В нижней части сатенлига под гулкими стеклянными сводами был док для небольших судов. Доррита, вплыв внутрь, закачалась на мелких волнах рядом с другими ракушками и парой обычных вельботов. Из глубины наполненного бело-голубым светом пространства появились двое тхайских матросов и пришвартовали ракушку к синему пирсу – массивному брусу стекла, выступающему из эфира. Сбоку на нем были ступеньки, по которым господин Кокачин, Смолик и Арлея поднялись.
– Идемте сразу к его превосходительству.
Эхо здесь было странное – высокое и мелодичное, словно оно не просто повторяло звуки, но наигрывало при этом свою мелодию. Шаги сопровождались цоканьем, а еще отдавались тонким, едва слышным дребезжанием в толще стекла под ногами. По пути к широкому проему Арлея разглядывала мутно-белые и голубые пролеты, смутно видимые над головой, призрачные переливы стекла, двигающиеся сквозь них расплывчатые фигуры – десятки, если не сотни фигур, – и световой снег, крупные, состоящие из сияния снежинки, тихо падающие сквозь все это.
За доком оказалась площадка, где тремя рядами стояли матросы. Между ними, заложив руки за спину, прохаживался офицер и что-то говорил высоким гортанным голосом.
