— Ладно… самострел, — Илья неожиданно хихикнул. — Афоня, ты на его рожу сейчас смотрел?
— Ага! Здорово!
— Хе-хе, Михайла, как я тебя! А?
— Притворялся? — понял Мишка. — Знаешь, как это называется?
— Не-а!
— Мордой об стол!
— Ха-ха-ха, го-го-го, Афоня! Вот такого лица, ха-ха-ха, ты еще… ты еще не видел!
— Которое, го-го-го, об стол?
— Ага! Ха-ха-ха, и об лавку тоже!
Проезжающий мимо ратник придержал коня:
— Чего ржете, мужи?
— Губан, ха-ха-ха, у тебя… ха-ха-ха, случайно стола… с собой нету?
— Чего?
— Го-го-го, а лавки?
— Гы-гы-гы, чего… ржете-то?
— А ты, ха-ха-ха… чего?
— Не… гы-гы-гы… не знаю.
— И мы, ха-ха-ха, не знаем… но без, ха-ха-ха, но без стола — никак!
Мишка проснулся, как от толчка. Рядом в санях храпел и постанывал Афоня, еще дальше, на толстом слое лапника, завернувшись в облезлую медвежью шкуру, сопел с присвистом Илья. Мишка попытался определить, что же его разбудило. Нога практически не беспокоила, к Афониному храпу он притерпелся, других шумов вроде бы не было. Огромный стан, в котором расположилось несколько сот человек, с вечера угомониться не мог очень долго. Где-то плакали дети, кто-то на ночь глядя вдруг решил, что припас мало дров, и стучал топором, потом чего-то испугались лошади, потом еще что-то случилось. Большое сборище людей и животных всегда успокаивается очень медленно, то и дело оживляясь локальными очагами шумов и беспокойства.
Сейчас над станом стояла тишина, костры слабо тлели, морозец ощутимо усилился, похоже, дело шло к утру. Что же все-таки его разбудило? Мишка еще раз окинул взглядом все пространство, открывающееся ему из лежачего положения, и уже надумал сесть в санях, как уловил краем глаза какое-то движение. От ствола одного из деревьев отделилась белесая тень и, пробежав несколько шагов в сторону дремлющего у костра часового, припала к снегу.
— Илья! — позвал Мишка шепотом. — Илья, проснись.
— Да не сплю я, — так же шепотом отозвался обозник. — Что случилось?
— В стане чужие, к страже подбирается кто-то.
— Не показалось?
— Нет, я его и сейчас вижу. До самострела моего, не поднимаясь, дотянуться можешь?
— Могу, может, шумнуть?
— А стрелу словить не боишься? Взводи самострел и незаметно подай мне.
— Как его лежа-то?
— Упри в сани, сам на бок повернись, чтобы колено вверх не торчало.
— Сейчас, — Илья деятельно заворочался, впрочем, почти бесшумно.
Тень продвинулась еще на несколько шагов. Щелчок взведенного самострела показался оглушительно громким — лазутчик припал к утоптанному снегу.
— Михайла, руку опусти.
Голос раздавался снизу: Илья каким-то образом умудрился вползти под сани. Мишка опустил руку и нащупал приклад.
— Лежа-то стрельнуть сможешь?
— Смогу, а ты приготовься опять зарядить, может быстро понадобиться.
— Угу, сразу под сани суй, я тут приспособился.
Часовой приподнял голову, огляделся и снова подпер подбородок кулаком.
— Михайла, ну чего? — донесся из-под саней сиплый шепот Ильи.
— Тс-с…
Белесая фигура вскочила на ноги и метнулась к часовому. Мишка нажал на спуск, болт ударил лазутчика куда-то в район поясницы, тот в падении все же дотянулся до часового, но удар пришелся по ногам. Разгильдяй-караульный вскинулся спросонья, свалился с чего-то, на чем сидел, и прямо в его уже открывшийся для крика рот оттуда-то слева ударила стрела. Илья буквально вырвал самострел из опущенной Мишкиной руки, и через пару секунд, показавшихся вечностью, из-под саней раздался вожделенный щелчок.
