Ранняя весна 1770 года оживила Тбилиси. Снег быстро растаял на косогорах. Когда вздувшаяся Кура помутнела и забурлила в Сейдабадском скалистом проходе, весна наступила и в горах.
Установилась чудесная солнечная погода.
В крцанисских, сейдабадских и гареубанских садах деревья словно окутались бело-розовой дымкой. Раскрывались почки, и нежные листики трепетали под дуновением ветерка. Зашумел и приглохший зимой город. В каждом уголке, на плоских крышах домов, поднимавшихся в гору и похожих на высокие ступени, в узких переулках, на папертях храмов и у серных бань слышался оживлённый говор горожан. Одни выбивали ковры, другие раздували мангалы, третьи подметали дворы. Оживлению города радовались и воробьи, задорно чирикавшие на пыльных площадях; они стайками рылись в навозе и при появлении прохожего с шумом пороховой вспышки взметались к небу.
В дворцовом саду забили фонтаны — ожидался приезд царя Ираклия. Струи воды, сверкавшие из раскрытых пастей мраморных львов, с шумом скрещивались, ниспадая в большой бассейн, куда царские слуги пустили живых рыб.
Городской моурав в сопровождении мелика и асасбаша ходил по городу целый день и бранил асасов, если находил улицы неубранными. Пыхтя, обошёл моурав несколько улиц. Минуя Нарикальскую крепость, у серных бань поднялся к Ганджинским воротам. На крепостных стенах работало триста каменщиков. Обветшавшие башни и зубчатые стены, испещрённые трещинами, требовали обновления. Не покладая рук, работали каменщики. За неделю они починили повреждённые участки городской стены. От дворцового сарайдара узнали они о письме Ираклия из Нахичевани, в котором царь писал: «Повелеваю моураву исправить все изъяны в крепостях Кала, Метехи, Гарсубани и Стамбульской башне, а крепостные ворота оковать железом и насадить на них острия».
Каменщикам было велено закончить работу к приезду Ираклия.
Юзбаш принёс каменщикам обед. Когда моурав подошёл к крепостной стене, все сидели за трапезой на молодой зелёной травке. Сарайдар Стефане занимал почётное место. Перед ним стояла глубокая миска с бараньим соусом. Он уплетал вкусное блюдо, орудуя длинной деревянной ложкой. Обедающих обносили вином, налитым в рог. Увидя моурава, все встали; виночерпий и прислужник низко поклонились. Каменщики приветствовали моурава. Сарайдар громко крикнул:
— Привет и долгоденствие нашему моураву!
— Да будет к вам милостив бог и царь Ираклий! Садитесь, не прерывайте обеда, — произнёс моурав.
Сарайдар мигнул юзбашу, и тотчас моураву, мелику и асасбашу поднесли по полному рогу вина.
Моурав провёл рукой по усам и, перекрестившись, обратился к каменщикам:
— Да будут непоколебимы древние стены Тбилиси! Да не лишится десница ваша блага и милости всевышнего!
— Да исполнится твоё пожелание! — ответили каменщики.
Моурав, допивая вино, заметил между зубцами стены какие-то две фигуры. Хотя взор моурава и был остёр, но все же не смог распознать, кто они. Он отдал рог, вытер усы шёлковым цветным платком и спросил сарайдара:
— Кто это там?
— Светлейший князь Давид Орбелиани. Он осматривает городскую крепость и пушки. Попало от него строителям; плохо, мол, починили Сололакскую стену, — и такой затеял спор, что… — пожаловался сарайдар моураву и покачал головой, полагая, что моурав примет сторону каменщиков.
Но тот, ничего не ответив, опять спросил:
— А другой?
— Сын богоотступника Захарии — Бесарион.
— Свирельщик! — с иронической улыбкой пробурчал моурав.
Бесарион, прозванный во дворце «Бесики», сочинил сатирические стихи на моурава и на одном пиру, в присутствии царя Ираклия, прочёл их. У слушателей от смеха разболелись бока. Смеялся и сам моурав, хотя в ту минуту ему было вовсе не до смеха, — он готов был провалиться сквозь землю. Не показывая виду, что оскорблён, он смеялся, но затаил злобу против Бесариона и пока что мстил ему исподтишка, обзывая «свирельщиком».
Давид и Бесики с утра начали осмотр городских стен. Давид недавно прибыл из Петербурга. Пять лет он провёл в России, где изучал военное дело сперва у генерала Румянцева, а затем у Суворова. Он участвовал в походах против Польши, получил чин генерала. Письмо Ираклия вынудило его вернуться на родину. Ираклий сообщал о бедствиях, постигших Грузию, о малочисленности войска и повелевал спешно возвратиться в Тбилиси.
Бесики в отроческие годы был другом Давида. Когда Захария, отца Бесики, царь сослал в Кутаиси, лишив почестей и отобрав имущество, Давид приютил Бесики в своём доме. Они вместе изучали в семинарии латинский, греческий и арабский языки. Давид недолюбливал эти занятия, грамматика давалась ему с трудом. Бесики же, наоборот, легко усваивал иностранные языки и через два года свободно беседовал с итальянскими капуцинами и с иранскими послами. Зато Давид превосходил его в верховой езде и в фехтовании.
После отъезда Давида в Россию Бесики продолжал жить из милости в семье Орбелиани, пока мачеха Ираклия царица Анна-ханум не взяла его к себе секретарём. Хотя Ираклий и был разгневан на Захарию, но к Бесики относился милостиво, ценя способности талантливого юноши.
