Под конец пребывания в Эннет-Хаусе в роли жильца, где-то после восьми месяцев сухости и более-менее свободы от всяких химических позывов, ежедневных поездок в Шаттак, работы над Шагами, Активности и просиживания всех собраний от звонка до звонка Дон Гейтли внезапно стал вспоминать то, что лучше бы уж не вспоминалось. Хотя «вспоминать», пожалуй, не то слово. Скорее, он начал чуть ли не заново переживать то, что в свое время, по сути, так и не пережил, изначально, в эмоциональном плане. В основном недраматичная хрень, но все равно почему-то болезненная. Например, как ему было где-то одиннадцать и он притворялся, что смотрит телик с мамой, и притворялся, что слушает ее ежевечерний плач – перечень жалоб и сожалений, согласные в котором становились все невнятней и невнятней. Насколько Гейтли вправе судить, алкоголик человек или нет, его мать почти наверняка была алкоголичкой. Она смотрела телик и пила водку «Столичная». У них не было кабельного, из-за $. Она пила тонкими стопочками, куда нарезала кусочки морковки и перца. Ее девичья фамилия была Гейтли. Этот, как его, органический отец Дона был эстонским эмигрантом, кузнецом – типа сварщиком с претензиями. Он сломал матери Гейтли челюсть и уехал из Бостона, когда Гейтли еще был в животике. Братьев и сестер у Гейтли не было. Мать впоследствии жила с любовником, бывшим военно-морским полицейским, тот избивал ее на регулярной основе по зонам между пахом и грудью, чтобы не оставалось синяков. Этому он научился в охране гауптвахты и береговом патруле. Где-то на восьмом-десятом «Хайнекене» он вдруг отшвыривал «Ридерс дайджест» в стену, валил ее и размеренно бил, она падала на пол, и он бил по невидным зонам, отмеряя удары между волнами ее рук, – Гейтли помнил, как она пыталась удержать кулаки трепещущими взмахами рук сверху вниз, будто тушила огонь. Гейтли так и не собрался съездить навестить ее в Государственном доме престарелых с долгосрочным уходом по «Медикейду». Из уголка полицейского рта высовывался кончик языка, а на лице с маленькими глазками появлялось выражение великой сосредоточенности, будто он разбирал или собирал что-то очень деликатное. Он стоял над ней на одном колене с видом, словно решал серьезную проблему, отмеряя удары, резкие и меткие, а она корчилась и словно пыталась их отогнать. Меткие удары. Эти очень подробные воспоминания всплыли, как гром среди психического неба, в один прекрасный полдень, пока Гейтли готовился подстричь газон Эннет-Хауса для Пэт в мае ГВБВД, когда Энфилдский ВМГ за просрочку коммунальной оплаты в качестве пени отменил коммунальные услуги. После салемского ветшающего пляжного коттеджа с Германом, Потолком, Который Дышит, в столовой типового дома по соседству с таким же домом миссис Уэйт в Беверли были хорошие стулья с резными ножками, и Гейтли выцарапал внизу каждой ножки «Донад» и «Донольд», булавкой. Чем выше по ножке, тем грамотней написание. Многие такие воспоминания из детства утонули без всплеска, когда он бросил школу, и только в период трезвости снова затрепыхались там, где он смог с ними Соприкоснуться. Его мать звала военного полицейского «гах-дом» и иногда, когда он попадал по невидной зоне, говорила «у-уф». Она пила водку с плавающими в ней овощами – подхватила эту привычку у сбежавшего эстонца, звали которого, как прочел Гейтли на разорванной, а потом криворуко склеенной скотчем бумажке из шкатулки с драгоценностями после ее кровоизлияния при циррозе, Булат. Долгосрочный уход по «Медикейду» находился в каких-то ебенях в Пойнт-Ширли за мостом Иррел-Бич, на другом берегу от аэропорта. Бывший военный полицейский развозил сыр, а потом работал на консервном заводе, хранил тренажеры в гараже дома в Беверли и пил пиво «Хайнекен», и аккуратно заносил каждое выпитое пиво в маленький блокнотик на спиральках, по которому следил за употреблением алкоголя.
Специальный диван его мамки для просмотра телевизора был красным, ребристым и ситцевым, и когда она, насидевшись, ложилась на
