На Центральных кортах тренируются двадцать четыре девушки в группах по четыре. 32 мальчика (минус – что довольно тревожно – Джей Джей Пенн) приблизительно разбиты по возрасту на четверки и занимают восемь Восточных кортов для чередования упражнений. Штитт в своем вороньем гнезде – этакой апсиде на конце железного насеста, который игроки зовут Башней и который тянется с запада на восток по центру всех трех зон кортов и кончается гнездом высоко над Шоу-кортами. У Штитта там кресло и пепельница. Иногда с кортов видно, как он наклоняется над перилами, постукивая по краю мегафона своей указкой синоптика; с Западных и Центральных кортов кажется, что от поднимающегося солнца у него розоватый венец вокруг белой головы. Когда он сидит, видно только кривые кольца дыма, что поднимаются над гнездом и уносятся ветром. Вопль мегафона страшнее, когда его не видно. Решетчатая железная лестница на насест стоит к западу от Западных кортов, на противоположном конце от гнезда, так что иногда Штитт шагает по насесту туда-обратно с указкой за спиной, звеня сапогами по железу. Штитт как будто невосприимчив к любой погоде и на все тренировки одевается одинаково: спортивный костюм и военные сапоги. Когда для изучения снимают удары или игры эташников, Марио Инканденца устраивается на перилах гнезда Штитта, наклоняясь с камерой далеко вперед, полицейский замок болтается в воздухе, пока кто-нибудь поздоровее стоит позади и придерживает Марио за жилет с липучками: Хэлу всегда страшно до смерти, потому что Дункеля или Нванги за Марио не видно, и всегда кажется, что он вот-вот кувыркнется «Болексом» вниз на сетку Корта 7.
Утренние разминки на свежем воздухе, не считая случаев дисциплинарных тренировок, происходят так. На каждом релевантном корте стоит проректор с двумя желтыми корзинами «Болл-хоппер» со старыми мячами, плюс теннисной пушкой, похожей на открытый ящик с коротким стволом с одной стороны, нацеленным из-за сетки на квартет мальчиков и соединенным длинным оранжевым промышленным кабелем с уличной трехконтактной розеткой в основании каждого фонарного столба. Некоторые столбы, как только солнце набирает достаточно силы, отбрасывают длинные тонкие тени поперек кортов; в летнее время игроки стараются как бы втиснуться в них. Орто Стайс все зевает и дрожит; у Джона Уэйна холодная ухмылка. Хэл в просторной куртке и сливовой водолазке подпрыгивает и глядит на свое дыхание, и пытается а ля Лайл изо всех сил сосредоточиться на самой боли зуба, не задумываясь над тем, плохая она или хорошая. К. Д. Койл, только что из лазарета после проведенных в нем выходных, высказывается в том духе, что не понимает, почему игроки получше за упорное вкалывание на пути к верхним строчкам в качестве награды получают утренние тренировки, тогда как, скажем, Пемулис и Викемайстер со товарищи все еще в горизонтальном положении и сопят в обе дырочки. Койл повторяет это каждое утро. Стайс отвечает, что удивлен, как мало все скучали по Койлу. Койл родом из маленького пригорода Тусона, штат Аризона, под названием Эритема, и заявляет, что у него жидкая пустынная кровь и отсюда особая чувствительность к влажной прохладе бостонских рассветов. Пригласительный юниорский турнир «Вотабургер» для Койла, которого в тринадцать переманил из тусонской Академии тенниса и гольфа Ранчо Виста обещаниями самотрансценденции Штитт, – возвращение домой на День благодарения, хотя и с подвохом.
