Я вылезла из лимузина следом, потому что до открытой двери мне было ближе, чем до противоположной. На моих глазах Финна толкнули на землю, и в следующую секунду то же произошло со мной. Я зацепилась каблуком за подол платья и почувствовала, как ткань растянулась и надорвалась, а моя нога выскользнула из туфли. Мгновение – и я уже лежала лицом в асфальт. Меня скрутили, вывернув руки за спину. Я приподняла голову, сплевывая набившийся в рот мелкий гравий. Платье было безнадежно испорчено – то самое платье, которое мне так хотелось сохранить, к которому я не смела прикоснуться, боясь испачкать. Странные вещи порой лезут в голову, когда на тебя надевают наручники.
На лице осталась болезненная ссадина, и я потрясла головой, чувствуя, что на кожу налипли грязь и мусор. Что-то липкое потекло со лба на левый висок, и я поняла, что у меня идет кровь. Ноги окруживших нас полицейских почти полностью закрывали обзор, и я с трудом разглядела Финна, который тоже приподнял голову, высматривая меня. Наши взгляды встретились, и я прочитала по его губам свое имя, но ничего не услышала, хотя между нами было не больше трех метров. Я до последнего смотрела ему в глаза, стараясь сохранить хотя бы зрительный контакт.
Чьи-то ладони прошлись вдоль моего тела и между ног, ощупали руки. Я вздрогнула и отвела взгляд. Эти прикосновения показались мне особенно унизительными: первая брачная ночь оставила на мне свой отпечаток, а теперь чужие руки надавливали на болезненно чувствительную кожу, словно в грубой пародии на ласку, которая доставляла мне такое удовольствие всего несколько часов назад. Я вздрогнула. Вечерняя сырость проникла под тонкую ткань платья, холодила мои голые руки, усиливая чувство незащищенности. Меня подняли на ноги и повели к одной из машин, а Финна потащили в другую сторону.
– Какого хрена происходит? Почему ее арестовали? – закричал он, разом растеряв все напускное смирение.
Его затолкали в отдельную машину и бесцеремонно захлопнули дверь, заглушившую возмущенные возгласы.
Он уже проходил через все это и знал, чего ожидать. Но полиция арестовала Бонни, и ее увезли куда-то в другое место. Финн помнил страх и унижение, которые испытал, впервые попав в тюрьму. Бонни придется пережить то же самое, а он ничем не сможет ей помочь. Финн видел, как по ее лицу текла кровь, видел, как ее бросили на землю в порванном платье. В его памяти отпечатались широко раскрытые глаза Бонни, пытавшиеся поймать его взгляд, когда ее грубо обыскивали. В тот момент ему хотелось выть от ярости.
Когда его впервые привезли в тюрьму, Финн был в ужасе, но шок от произошедшего притуплял чувство унижения. У него взяли отпечатки пальцев, сделали фото, раздели, обыскали и наконец оставили за решеткой, и он сумел все это выдержать. В восемнадцать лет он был, по сути, еще ребенком, и ему просто хотелось плакать.
