– Я верю в музыку. Пожалуй, музыка для меня то же, что для тебя числа. В ней я нахожу силы. Исцеление. И Бог в ней тоже есть, если ты его впустишь. Я выросла в Грассли, где все были так бедны, что ничего, кроме Господа, у нас не оставалось… Поэтому в него я тоже верю. Если Бог и музыка с тобой, по-настоящему с тобой, то никто их у тебя не отнимет.
– Насчет Бога я для себя еще не решил.
– А что там решать? Бог – это все хорошее. Бог равно любовь.
– Хм. Ты только что составила уравнение.
– Ого, правда! – Я почувствовала прилив гордости, как будто мне только что удалось блеснуть умом, и улыбнулась в темноту.
– А почему в Грассли все такие бедные? – спросил Финн.
– Много причин. Наверное, это своего рода традиция. Традиция безнадежности. В Аппалачах почти все пьют и употребляют наркотики, потому что люди уже ни на что не надеются и пытаются как-нибудь отвлечься… Все равно как. Наркотики для этого отлично подходят. И родители перестают заботиться о детях, потому что сели на таблетки. Политики продают им колеса за голоса, и ничего не меняется. Правительство нас кормит, но, если начнешь работать, материальная помощь прекращается. В результате все боятся работы, не потому что ленивые, а потому, что на подачки от государства выжить легче, чем на зарплату, пусть даже из-за них ты чувствуешь себя попрошайкой и навсегда остаешься бедным. Но это проще всего – оставаться бедным… И в то же время тяжелее всего, потому что по-другому жить никто не умеет.
– Ты сумела.
– Ага. Посмотри-ка! Всего добилась, а? – с иронией произнесла я, усмехнувшись. – Бедность мне больше не грозит, а вот от безнадежности избавиться пока не получается. – Я снова попыталась засмеяться, но правда была слишком горькой, и мой смех прозвучал неестественно. Пора сменить тему. – А как тебе такое уравнение: Бонни плюс Клайд равно одна большая сосулька, – произнесла я, вздрагивая для пущей убедительности.
– Ага, холод жуткий.
Финн приподнялся на локте, выдернув руку у меня из-под головы. Одеяла скатились с моего плеча, и я взвизгнула, поглубже зарываясь в свой кокон. Клайд посмотрел в окно и сообщил:
– Метель закончилась. Рано или поздно кто-нибудь приедет. А если нет, утром найдем ориентир и позвоним еще раз.
– А ну-ка вернись сюда, грелка, – потребовала я. – Я закрою глаза, а ты будешь рассказывать мне о математике, пока я не засну. Какие-нибудь теоремы. Так это называется? Расскажи, как Эйнштейн узнал, что «е» равно эм-цэ в квадрате. И обязательно начни с «Жили-были».
– Я смотрю, ты любишь покомандовать.
– Ага. По-другому никак. Приходится как-то выживать, раз уж родилась без калькулятора в голове. Давай, делись мудростью, мистер Бесконечность.
– Жили-были…
Я хихикнула, и Финн шикнул на меня, продолжая свою сказку. Я закрыла глаза, чувствуя, как впервые за много месяцев безнадежность уходит и душу наполняет тепло.
– Жил-был однажды человек по имени Галилео Галилей.
– Галилео Фигаро! – пропела я, перебив его. – Из какой это песни?
– «Куин», «Богемная рапсодия», – ответил Финн, издав притворный страдальческий вздох.
– Отлично. Просто нужно было убедиться, что мы с тобой сможем стать друзьями. Продолжай. – Я зарылась в одеяла и приготовилась заснуть от скуки.
– Галилея мало кто называет великим математиком. Он занимался физикой, естествознанием, но именно такие люди, как Галилей, помогли мне увидеть волшебство математики.
Голос Финна раздавался над ухом низким урчанием, его дыхание щекотало мне лоб, и я закрыла глаза, слушая, как он объясняет парадокс Галилея: что-то про то, что натуральных чисел столько же, сколько их квадратов, хотя не все натуральные числа – квадраты, что, по словам Финна, противоречит обычной логике, но имеет смысл с точки зрения бесконечных множеств. У меня тут же потяжелели веки. Я слишком устала, чтобы долго следить за нитью его рассуждений. Кто бы мог подумать? Высокий, светловолосый, красивый, да еще и с мозгами.
