Что делаешь ты там, моя луна,
В безмолвии пустынном?
Встаешь в ночи, одна,
Медлишь, свои пространства созерцая.
Еще ты не устала
Бродить среди равнин небесных вечных?
Ужель тебе всё мало
Скитаний бесконечных?
На жизнь твою похожа
Жизнь пастуха простая –
Встав рано, погоняя
Проснувшееся стадо,
Смотрит спокойно на ручьи, на травы;
Устав потом, приляжет на пригорке,
Иного и не надо.
Скажи, зачем нужна
Жизнь пастуха ему,
Тебе – твоя? Скажи, куда клони/ тся
Мой краткий путь,
Твой вечный, о луна?
Потом – старик седой,
Оборванный, босой,
С тяжелою охапкой за плечами,
Долинами, ручьями,
Колючею стерней, по острым кáмням,
И в бурю, и когда палима зноем
Земля, и когда стынет
В мороз – спешит он, стонет,
Перебираясь чрез ручьи, овраги;
Упал, поднялся, вновь спешит куда-то,
Ни отдохнув ни разу
И ноги в кровь разбив, и вот приходит
Туда, где все стремленья
И все пути кончаются однажды,
К огромной мрачной бездне. –
Туда и канет вдруг, познав забвенье.
Смотри, луна, – такая
Наша доля людская.
Вот человек родился –
И сразу смерть маячит на пороге,
И сразу начинает
Он маяться; и мать с отцом, в тревоге
Над ним склонясь, как могут, утешают.
И подрастет – они всё рядом с ним.
Всё те же – утешенья;
Крепиться и держаться,
С немилостивой жизнью примиряться –
Вот главный их родительский завет.
Но я спрошу, зачем
Производить на свет
И соболезновать – чтоб после тот,
Сам даровав кому-нибудь рожденье,
Вновь утешал?
Видишь, луна, – такая
Наша доля людская.
Но ты – иной породы,
Чем мы, и что тебе земли невзгоды?
Молчишь, скиталица, быть может, что-то
И знаешь о земном существованье –
О боли, о страданье
Людском, и что есть смерть, когда внезапно
Темнеет взор, и почва
Уходит из-под ног, и все что было
Любимо здесь, теряется во мраке?
Быть может, разумеешь
Вещей причины, знаешь, для чего
Рассветы и закаты,
К чему бег лет, безмолвный, бесконечный,
Зачем громов раскаты,
И смех весны влюбленной,
Жара зачем, какая зимам польза
От этих льдов? Склоненный,
Твой лик молчит и ничего не скажет
Простому пастуху. А я гляжу
На величавый ход твой
Над нескончаемой, немой долиной,
Что там вдали прильнула к небосклону,
Когда дорогой длинной
Меня и стадо провожаешь;
На звезды, и – вновь вопрошаю, нем:
Столько лампад – зачем?
Чем занят воздух, в чем значенье этой
Бездонной глубины, что за печаль
Огромная таится в ней? Кто – я?
Так размышляю сам с собой. Покои
Огромные – и без числа жильцов!
Как много у небес и у земли
Работы – непрерывное движенье
И снова возвращенье
На круг, туда, откуда начинали.
В чем смысл, зачем всё это –
Не постигаю. У тебя теперь,
Дева бессмертная, ищу ответа.
А мне простое знанье
Дано: коль где-то есть на свете благо –
В звезд неостывших круговерти вечной
Иль в жизни быстротечной –
Оно не для меня. Мне жизнь – страданье.
О стадо мирное, сколь ты блаженно:
Печальной доли ты своей не знаешь,
Ни горя, ни утраты
Не ведаешь, а если боль и страх
Почувствуешь, то скоро забываешь.
Есть травы, и ручей – с тебя довольно.
Почти весь год привольно
Пасешься тут. Что ж мне? В тени присяду –
И радоваться бы, найдя прохладу.
Нет, лишь сильней тогда моя тоска,
И словно бы заноза в сердце ноет –
Ничто теперь его не успокоит.
Чтоб я желал чего-то?
Нет, и для слез причины нет пока.
В чем видишь
Не знаю, и однако же твой род
Счастливей. Если б знал я, что ответишь,
Спросил бы у тебя: скажи, о стадо,
Ведь ты довольнее всего, когда
Лежишь, лениво погрузившись в дрему?
Но человек устроен по-другому.
Нас в праздности сильней гнетет бессилье.
Быть может, если б крылья
Имел я, чтоб летать за облака,
Счислять светила, с громом
Скитаться среди гор,
Мне было б легче, о благое стадо,
Да, легче, о невинная луна.
Иль может, я не прав,
Когда в земной юдоли
О чьей-то лучшей помышляю доле?
В хлеву, иль в колыбели
Родиться – нет различья никакого?
Печален здесь удел всего живого.
