по тропам средь кучных зефирных сугробов,
по сливочным ширям, слоистым краям,
по гуще, мороженым далям и пробам,
по мутным, хрустальным, чужим сторонам,
по мятой муке и кисельному гелю,
по зельцу, фаянсу, керамике, льну,
по твёрдой воде, пастиле и коктейлю,
иду по высокому, подлому льду…
О, мастер, раскрась эту скучную дерму,
формовку округлостей, гладей, углов,
набей мне животных на чистенькой ферме,
портреты на поры альбомных листов,
впиши поэтизмы в одежду сухую,
вонзи разноцветность в невинный рельеф,
вдави красоту в красоту молодую,
чтоб стал ещё краше, брутальней, как лев;
твори ремесло на свободных полотнах,
укрась пресвященность покрова писца,
внеси семь сюжетов, работая плотно,
одень мою бежевость кистью творца,
вживи в мои блёклые сетки картинки,
врисуй в меня лучшее чувство – любовь!
Бери уже краски, эскизы, машинку,
ведь я к процедуре, тушёвке готов!
По мусоркам шастают стаи собак,
везде ковыряются, ищут обеды,
обнюхав прохожих и вспененный бак,
рычат и грызут за штаны и пакеты,
всё чаще без бирок на грязных ушах
блуждают по улицам, за гаражами,
пугают славян, что обходят, дрожат,
страшат матерей, что идут с малышами.
Потомки волков средь полудня, во тьме
отчаянно лают, скулят и грызутся,
разбойными стаями бродят везде,
плодятся и к людям так бешено рвутся.
Старухи их кормят, как бесы чертей.
Зверьё – и друзья, и враги человека.
Другие мечтают раздать акт смертей
бродягам среди двадцать первого века.
Арену Ананяну
Интимность Адама над Евой, как самоинцест.
Бывали убийцы, изменники в деле.
Иисус от грехов всех спасал, выбрав крест.
В аду никого? Прощены и в Эдеме?
***
Тираж людской бракован изначально.
Глупцы, капризные, с преступнейшим умом,
грешны, чудны, коварны, безобразны
и озабочены телесно, с алчущим нутром.
***
Война ведь не только кладёт наповал,
крушит, надрезает, гремит, ненавидит,
осколки вживляет в филе и овал,
порой, как меня, навсегда инвалидит.
***
Я – франт, путешественник и Казанова,
порхаю крылато от стен до стены,
от женщины к женщине снова и снова,
поэтому нет ни детей, ни семьи…
***
Помпезные оды вождю – анилингус
при свете, во мраке, прилюдно, в тенях.
Поклонники эти повсюду, как вирус.
А впрочем, горчит и во рту у меня…
***
Так, "твари по паре" с начала времён.
Корова и бык иль дуэт крокодилов,
белёсая Ева и красный Адам…
А дальше инцест иль смешение видов?
***
Коварствуют бывшие жёны и дети.
Народы и живность, как тина и рой.
Вокруг агрессивность, обманки и сети.
Я – рыба, что хочет в тот космос, покой.
***
Залупы без краешек плоти прекрасны,
что в банной парилке, в пару, полутьме,
висящие скромно пучком безучастным,
похожи на жёлуди в мягкой листве.
***
Дома-эскимо и с начинкой брикеты,
избушки-ириски, ТЦ-шоколад
средь пудры, киосков-зефирин в пакетах…
А я – Гулливер, их хочу облизать!
***
Реальное творчество, мысль дешевеют,
вагины, квартиры взлетают в цене,
любовь исчезает, а пуза жиреют…
Весь этот прогнивший мирок не по мне.
***
Кино "Один дома" – сплошная потеха.
Падения, крики, опасность с углов…
История, полная доброго смеха,
о том, как пи*дюк зае*ал двух воров.
***
Вино не успеет испортиться, верь,
не выстоит долго у стойки, кровати.
Ведь я – алкоголик и жаждущий зверь,
хоть пусть я и девушка, и воспитатель.
***
Взъ*бав мои нервы, крича и смеясь,
внезапно утихла, присела, забылась.
Недавно ведя себя, будто бы мразь,
вдруг делаешь вид, что ничто не случилось…
Люблю этот мышечный, жилистый орган,
наполненный кровью и силой живой,
который из гладкой материи соткан,
бесценен с известною, чёрной ценой.
Он – меч-кладенец, что влагается в ножны,
какой может в нужный момент наказать,
в обёртке из нежной и шёлковой кожи,
который не стыдно вонзить, показать.
Таран с наконечником розовым, бойким,
что входит в любую прощелину, щель
зарядом, напором умелым и стойким;
и знает свою увлажнённую цель.
Интимный посредник ума и природы,
немного изогнутый, твёрдый канал.
О, лучшее в мире богатство с породой,
которым когда-либо я обладал!
Рыгая в уборной столичного клуба
в ракушку фаянсовой чаши простой,
взирал, как обрызгал рубашку и губы,
и как оскотинился я в выходной.
Склонившись у зеркала, лампочки блёклой,
над мутной, коричневой жижей, струёй,
я тужился прессом и рожею-свёклой,
давя из себя пище-водочный рой.
Ужасная мука, раздутое чрево,
как будто у жабы, совсем не кота.
Следил за закрытою дверью, что слева,
чтоб люд не вошёл, не увидел скота.
Когда я хлебал дорогущую водку,
я думал, прозрею, пойму всё и вся.
Но понял лишь то, из пороков я соткан
и то, что я – пьянь и тупая свинья…
Апрельская львица гуляет средь елей,
имея заведомо сказочный план,
в финале чудной, суматошной недели,
с желаньем покоя и солнечных ванн.
С мешочком семян, ароматных орехов,
порою смотря под зонты фонарям,
поправив изыски горчичного меха,
ступает по снежным, безлюдным краям.
Лесок оглядев кареоко и важно,
вкушает пейзаж, освежающий миг,
шагает легко, бестревожно, вальяжно
