«Оставь любопытство толпе и будь заодно с гением… Мы знаем Байрона довольно. Видели его на троне славы, видели в мучениях великой души, видели в гробе посреди воскресаюшей Греции. – Охота тебе видеть его на судне. Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок – не так, как вы – иначе».
Набоков в «Даре» писал:
«(В Петропавловской крепости) собственный головной убор разрешался, если это только не был ЦИЛИНДР, – что делает честь правительственному чувству гармонии, но создаёт по закону негатива образ довольно назойливый».
«Не» в русской языке вообще довольно слабо. (352) Неслучайно у нас так развито, в противоположность немецкому, двойное отрицание («ничего не знаю»). Эмигрантский поэт и критик Борис Вейдле писал в одном из своих очерков:
"Я недавно прочёл стихи высоко ценимого мною поэта:
И птица пронеслась – не с червяком,
С масличной ветвью, вечность обещая, —
и немного пожалел, что червяка он не вовсе из них изъял, понадеявшись, должно быть, на силу отрицательной частички. Быть может я неправ, но мне всё кажется, что пронестись-то птица пронеслась, а червяка на страницу всё-таки обронила. Отрицание не помогло. Его слабость, как и слабость всех других строго логических категорий в поэзии, соприродна ослабленности синтаксических членений … Важны слова, наполненные смыслом, ещё лучше звукосмыслом, остальное менее важно".
Русский язык вообще поэтичен. Даже прозаическая русская речь сохраняет структурные особенности поэтического пространства. Так что в случае с судном, как и в случае с цилиндром, образ получается «довольно назойливый».
Более того. Приведенная выше цитата из Пушкина вообще нелепа. О чём там говорится?
1. Не следует копаться в биографических подробностях жизни гения, а следует верить в него («быть заодно»).
2. Исповедь способна гения унизить.
3. А низость гения вовсе не есть низость простых смертных.
Тут явная ошибка. Низость гения одинакова с низостью простых людей. Не этим он отличается от них. Во-вторых, низость Пушкин путает с низменностью, а это совсем разные вещи. Одно дело «малость» человека, и совсем другое – его «мерзость». В-третьих, еще никогда никого исповедь не унизила. Исповедь может только возвысить, ибо чем глубже прегрешения человека, в которых он исповедуется, тем глубже его раскаяние и выше его мужество. И наконец, гений у Пушкина превращается в шарлатана, чей авторитет основан на неведении, и, следовательно, способен развеяться как дым при малейшем дуновении ветерка неверия.
Однако Пушкин сделал тут гениально бессмысленный ход. Своим вульгарным, чтобы не сказать похабным, сравнением он автоматически девальвировал возможность какой-либо полемики. Любая полемика превратится в таких условиях в «связывание» («связался с нехорошей компанией»). При цитировании злополучного места из пушкинского письма происходит катастрофическое понижение уровня диалога. Это очень тяжёлая, замкнутая конструкция. Такие цитаты надо хоронить за тысячи километров от населенных мест, на кладбищах радиоактивных отходов. И все же её цитируют и цитируют, цитируют и цитируют. Тут какая-то загадка.
Вообще ведь своё отношение к гениальности Пушкин заимствовал у западных романтиков, у того же Байрона. На уровне сознания Александр Сергеевич вполне принял романтический миф о гениях – мрачных и гордых одиночках-богоборцах. Но вот разгадка злополучного «судна» – его русская душа всеми силами протестовала против этого мифа, совершенно ей чуждого. Пушкин всю свою жизнь и всей своей жизнью разрушал миф о гениальном одиночке. Он его просто ненавидел. В этом и кривизна цитаты из письма Вяземскому – оно брызжет ненавистью к декларируему содержанию. Про судно Пушкин просто проговаривается. Да у него вся переписка это издевательство над будущим «пушкиноведением»:
«Кстати о стихах: сегодня кончил я поэму „Цыгане“. Не знаю, что об ней сказать. Она покаместь мне опротивела, только что кончил и не успел обмыть запревшие <…>».
Это любовь и одновременно НЕНАВИСТЬ к слову. К себе. Достоевский писал:
«Даже в Пушкине была эта черта: великий поэт не раз стыдился того, что он только поэт. Может быть, это черта встречается и в других народностях, но, однако, вряд ли … Затаённое глубоко (наше) внутреннее неуважение к себе не минует даже таких людей, как Пушкин».
Мережковский (вслед за…?) заметил, что два величайших человека России того времени – Пушкин и Серафим Саровский – никогда не встречались и даже вряд ли знали о существовании друг друга. Конечно, говорил Мережковский, это свидетельство культурного дуализма, раскола.
А все-таки, В КОНЦЕ КОНЦОВ, оба ведь русские. Максимально развёрнутые, максимально сложные русские. И в том, и в другом – глубокое юродство. (364) Пушкина без юродства не понять. (366) Это же слышишь, кто так мог написать: