Наверху ночью всё ясно. Лицо холодит ветер, и мысли чистые, и все прощены как дети, съевшие запретное варенье, и ты тоже ел вместе с ними этот день из банки и тоже прощён. Дневной морок рассеивается просто от ровного дыхания, и тянет слететь с балкона к плывущим по небу людям или просто сбежать по лестнице и обнять их открытые красивые души, галдящие на скамеечке возле пруда.
Гуров Александр Львович, 2015 г.
БЕСКОРЫСТНАЯ ГЕОЛОГИЯ.
Прогуливающиеся на Патриарших прудах горожане кажутся мне чуть лучше, чем они есть на самом деле, лучше, например, чем они выглядят на Кузнецком мосту, насквозь пропахшем деньгами и госучреждениями, и определённо лучше, чем на окраинах. Здесь дамы с детьми кажутся респектабельными, а их воображаемые мной мужья глуповатыми, но добрыми и заботливыми отцами, честно оплачивающими семейное свободное время. Пожилые люди здесь тоже не отстают от молодёжи и представляются не зря прожившими большую, но далеко не лучшую часть своей жизни. Последние ко всему выглядят осознанно выбравшими Москву для длительного созерцания собственной старости. Всё так неторопливо и со вкусом окрашено парой дивных лебедей на пруду в белый, радостный цвет, что если это когда-то и должно кончиться, то мы этого точно не застанем.
Сомов был одним из тех счастливчиков, у кого ещё на его веку покинула наш славный мир незнакомая дальняя и богатая родственница, но не только покинула, а завещала совершенно чужому ей родичу свои несметные крупные капиталы, тем самым оставив о себе только добрую память, напрямую связанную с наследством и ничем более не омрачённую. Так что деньги у Сомова теперь были, и он собирался распорядиться ими, не причиняя себе никакого вреда. Сомов был взращён свободными родителями шестидесятых годов, устремленными прямиком в космос и вернувшимися оттуда в самые глубины внутренних миров человека. Именно космос и внутренний мир они и оставили ему в наследство, коварно передав результаты своего незаконченного опыта с молоком матери. Тётушкины деньги опоздали и уже ничего не могли здесь поделать.
Исполняя одну из мимолётных вздорных мечт, он поселился в малом Патриаршем переулке в доме номер пять. В единственном месте, где обширный балкон упирался пятью колоннами в крышу. Балкон был выставлен напоказ как полудрагоценный камень, обеспеченный стоимостью искусно приложенного к нему жилого дома. Живя на окраинах и в других городах, Сомов иногда мимоходом заглядывал сюда, на Патриаршие. Проходя Маяковку, сворачивая на Малую Бронную и перешагнув Ермолаевский переулок, он садился на десятую скамейку по счёту, откуда среди листвы, скрывающей весь основной массив дома, был виден ему только тот самый балкон.
К 43 годам Сомов остался, как говорят дети, набрав в лёгкие побольше воздуха, «совершенно один на всём белом свете», при этом ожидая от слушателей немедленного всепоглощающего сострадания и робкой надежды, что уже в следующей фразе всё изменится к лучшему. Одиночество его не тяготило. Жил он давно, и таким безыскусным ударом его было не свалить.
На следующий день после новоселья поздним неспешным утром он вышел на балкон, тщательно изучил неровный квадратик пруда и захотел курить. Курить, спустя семь лет бережливой жизни, когда он трясся над каждым лёгким, каждой почкой и всей прочей требухой, набитой в нём сверху до низу. Всё это мешало ему, занимало время и в конце концов всё равно убивало. Курить! Сомов взял куртку и вышел за порог. Выйдя на улицу, он огляделся в поисках потенциально губящих себя жертв, но никто явно не выдавал себя. «Кто бы из них мог курить?» — неторопливо угадывал он, прежде чем атаковать приглянувшегося ему человека. Выбор остановился между студенткой и стариком, на горожан средних лет надежд не было.
День был солнечным и прохладным, ранняя весна. Всё вокруг вспоминало, как ему жить дальше. Старик в белой летней кепочке поделился сигаретой и понимающе кивнул. Нечасто сейчас встретишь дерзновенных стариков, не изменивших доброй привычке табакокурения. Да и вообще не часто сегодня встретишь стариков, сумевших дотянуться до наших дней.
Сомов сел на скамейку, затянулся и, запрокинув голову, выдохнул дым в воздух. В эту минуту, глядя на кроны подёрнутых весенней дымкой деревьев, он вдруг представил всех жителей крепкими, но не хватающими с неба звёзд солдатами, твёрдо знающими, что они одни здесь вскидывают мечи к небу, откуда уже летит пригвоздить их к земле орда могучих, гениальных, несокрушимых воинов. Докурив, он встал и пошёл мимо людей, выстроившихся в боевое прогулочное каре, по дороге заглядывая многим из них в глаза. Вот и этот малыш в коляске, и девушка с несчастливой фигурой, и её подруга, и старик — они все знают, знают, что упадут на землю, противник уже выбирает их. Кого сразит старость, кого болезнь, кого вишнёвая косточка в горле. У них ни единого шанса. И всё-таки «надо готовить Маше обед, и завтра экзамены и, конечно, пожелай мне сегодня удачи, друг». «Какие это всё-таки могучие люди, отчаянно идущие к радости!» — подумалось ему и осталось в голове.