Швед не заставил себя просить. Он обладал завидным аппетитом: ни один кусок мяса не казался ему слишком жирным или слишком большим. Поев, он предложил вымыть посуду и убрать кубрик, на что трюмные охотно согласились.
Вечером швед явился опять. Теперь он уже сам приоткрыл дверь и застенчиво спросил:
— Можно войти?
Он помогал ужинать и освобождал трюмных от мытья посуды. Ему разрешили переночевать. Он рассказал кое-что о себе. Оказалось, что он тоже моряк, долго жил на берегу в бельгийских портах, а сейчас уже года два болтается по городам Южной Франции.
— Прошлое лето я провел на Ривьере. Месяц проработал в Марсельском порту, потом пешком по морскому берегу дошел до Монако. Был в Тулоне, Канне, Ницце и во всех уголках побережья.
У него сохранились целые серии открыток с видами всех мест, где он побывал. Познакомившись поближе, он разоткровенничался и стал рассказывать о своих интимных похождениях, что привлекало к нему много слушателей.
— Вот где жизнь, так это здесь, во Франции! — хвастался он. — Прошлой осенью я снимал комнату у одной супружеской четы. Жена не дала мне покоя уже на второй день, и скоро я был обеспечен на славу, ни в чем не нуждался, нужно было только иногда проявить внимание к хозяйке. Муж знал об этом, но совсем не ревновал и не сердился: у него самого на противоположной стороне улицы была парикмахерша, куда он ходил каждый вечер, оставаясь иногда до утра. Жена в свою очередь делала вид, что ей ничего не известно. «Пусть повеселится, для того и живем на свете!» — говорила она.
Вскоре в обеденное время в коридоре «Эрики» дожидалось по пяти-шести продрогших, голодных и оборванных горемык.
Зван начал заказывать больше хлеба и раздавал его целыми караваями.
— Пусть люди едят, капитан заплатит! — говорил он.
Больше всех бичкомеры уважали кока; они смиренно приветствовали его по утрам, а во время обеда подкарауливали у дверей камбуза. Булочники и мясники были в восторге от такого обилия заказов, кочегары радовались бесплатной выпивке, бичкомеры и неудачники — любезному повару и артельщику, — а где-то в конторах на наколках росли кучки счетов. Но веревочка пока еще вилась, и конца не было видно, а нервы у Звана славились своей крепостью.
Забастовка продолжалась. Пароход не был еще нагружен и наполовину. Приближалось время карнавала.
В одно воскресное утро Алкснис вызвал из кубрика Волдиса и Ирбе.
— Мне кажется, представляется возможность удрать, — сообщил он.
— Ты что-нибудь узнал? — спросил Волдис.
— Да, вчера слышал разговор двух бичкомеров. Здесь, в порту Бордо, стоит на ремонте какая-то английская барка. Команда уволена, и после ремонта на нее будут вербовать матросов.
— Куда эта барка идет? — осведомился Волдис.
— Говорят, в Австралию.
— Черт побери, вот было бы здорово! — восторгался Ирбе.
— Об этом надо подумать, — заметил Волдис.
— Раздумывать сейчас нечего, — продолжал радист. — Лучше сходим туда и поговорим с капитаном. Посмотрим, что он предложит.
— А станет он с нами говорить? — высказал опасение Ирбе.
— Не станет — не надо. Мы ничего не теряем. Мне все равно нет смысла возвращаться в Ригу — расчет обеспечен, с ручательством.
— Почему не сходить? — сказал Волдис. — Может, посчастливится.
Они оделись и, к удивлению всех, в непривычно ранний час пошли на берег.
Английская барка стояла у берега Гаронны и обновляла такелаж. Это было красивое моторное судно с четырьмя мачтами и железным корпусом. Сейчас на барке находились только капитан и пожилой матрос, выполнявший одновременно обязанности вахтенного, кока и стюарда. Он встретил вошедших у трапа.
— Доброе утро, сэр! — поздоровался Алкснис и сразу завоевал расположение старого морского волка; «сэр» даже вынул трубку изо рта.
— Капитан на корабле? — продолжал радист.
— О, да. Только что проснулся.
— Нельзя ли с ним поговорить?
— Вы насчет работы?
— Правильно, друг…
— Я пойду узнаю.
— Пожалуйста, сэр!
«Сэр» ушел, стуча деревянными башмаками. Три искателя счастья стояли на палубе и ждали его возвращения.
— Не попало бы нам, — заикнулся Ирбе.
— За что? — возразил Волдис. — Мы же не воруем.
— А кто их знает. Англичане заносчивы.
Опасения Ирбе оказались напрасными. Хотя капитан барки был багров, как солнце на закате, обладал сизым носом горького пьяницы и тучным телом, а разговаривая, рычал, как потревоженный в берлоге медведь, — он ответил на приветствие и охотно вступил в разговор.
— Вы, наверно, ищете работу? — спросил он.
— Совершенно верно, господин капитан! — ответил радист.
— А захотите вы в такой далекий рейс? Мы идем в Аделаиду.
— Это ничего. Чем дальше — тем лучше.
— Договор придется подписать на два года.
— Это можно.
— Сейчас я еще не могу вас принять. Ремонт будет продолжаться, вероятно, месяца два.
— А если мы обождем, пока закончат ремонт, вы примете нас?
— Почему же нет? Для меня все люди одинаковы, только бы умели и хотели работать. Вы ведь моряки?
— Конечно, господин капитан!
— Скандинавы? Мне так кажется, судя по внешности и акценту.
— Нет, мы из Риги, латыши.
— О, латыши! У меня служили латыши. Хорошие парни. Латышей я беру охотно. Вы живете на берегу?
