Да, ей сопутствовал успех. Уже давно она перестала ходить в старом пальто и поношенном платье. На ее маленьких стройных ногах красовались туфли, отделанные змеиной кожей, и шелковые контрабандные чулки, подаренные моряками, на руках — изящные кожаные перчатки. Она походила на молодую даму. Но это были невыгодно: уличная женщина не должна быть слишком элегантной, что-то в костюме, гриме или манерах должно отличать ее от других женщин, что-то в ней должно быть преувеличенным, вызывающим, кричащим, небрежным, — что-то такое, по чему мужчины безошибочно узнавали бы ее профессию. Многие эту предательскую небрежность допускают неумышленно, но более опытные стремятся к ней вполне сознательно; чтобы мужчины сразу понимали, с кем они имеют дело. Поэтому и Лаума сильно красила брови и ресницы, что придавало ее лицу грубоватое выражение. Она с трудом узнавала себя, зато другие признавали безошибочно.
Потом одно за другим произошли два события, оказавшиеся роковыми для Лаумы. Немолодая дама, у которой Алма снимала комнаты, уехала из Риги, а новые квартирные хозяева решили сами поселиться в них. Девушкам пришлось искать себе квартиру. Они не успели еще ничего подыскать, как Алма заболела и ее с одного из очередных осмотров направили в больницу. Лаума опять осталась одна — без постоянного жилья, без близкого человека. С большим трудом, скрыв свою профессию, она нашла комнату в Старой Риге. Здесь и в помине не было тех удобств, какими она пользовалась в квартире Алмы. Лаума сняла скромную меблированную комнату с отдельным ходом, но хозяева предъявили жилице множество условий. Поздние возвращения Лаумы сразу же возбудили подозрения, и ей пришлось пойти на всяческие ухищрения, чтобы не лишиться комнаты. Она сказала, что служит на далекой окраине, в кино, названия которого хозяева еще никогда не слышали.
Однажды вечером Лаума встретила на улице Залькална. Она отвернулась и хотела пройти мимо, но он загородил ей дорогу и поздоровался, как старый знакомый.
— Добрый вечер! Ты меня больше не узнаешь? — он дружески улыбнулся.
Лаума отшатнулась, не глядя на Залькална.
— Пропустите меня…
Он не уходил и, взяв руку Лаумы, задержал ее в своей руке.
— Пойдем, пройдемся. Мне нужно с тобой поговорить, Я тебя долго не задержу.
— Мне не о чем с вами говорить! — сказала Лаума, стараясь высвободить руку. — Пустите, или я позову полицию.
— Зови, если хочешь скандала. Но тебе так или иначе придется поговорить со мной.
Взяв Лауму под руку, он шагал рядом с ней.
— Говорите, — сдалась она, наконец, убедившись, что от Залькална ей не отделаться.
Он стал просить ее вернуться к нему: он жалеет о своем недостойном поведении и понимает, что жизнь его без Лаумы пуста.
— Не бойся, я больше не буду таким. Тебе у меня будет хорошо. Милая Лаума, не вспоминай о случившемся. Тогда я еще не понимал, что для меня важнее — твоя любовь или отношение окружающих. Теперь я знаю. Ты ведь вернешься, милая, правда?
Он с беспокойством ждал ответа, как будто в нем заключался для него вопрос жизни и смерти.
— Нет, мне от вас ничего не нужно.
— Но почему? — в отчаянии воскликнул он. — Неужели ты все еще помнишь о том, что случилось?
— Что случилось, то случилось. Пустите меня, мне нужно идти.
Лицо Залькална помрачнело. Он желчно рассмеялся.
— Я знаю, куда ты идешь. Но ты можешь обождать, еще рано. Я еще не все сказал.
Они стояли у арки старинных ворот на маленькой грязной площади.
Лаума оттолкнула руку Залькална.
— Ну, говорите же.
Он вздохнул, огляделся вокруг и произнес:
— Если ты не пойдешь ко мне, я тебя заставлю пожалеть об этом. Понятно?
— Это все, что вы хотели сказать?
— Да. Подумай хорошенько.
— Делайте, что хотите. Я вас не боюсь.
И она быстро ушла, не оборачиваясь. Он поглядел ей вслед, глаза его сощурились, и, что-то пробормотав, он круто повернулся и зашагал прочь.
На другой день Лауме отказали от квартиры.
— Мы не знали, что вы из таких, — уничтожающе вежливо объяснила хозяйка. — Один порядочный молодой человек сказал нам об этом.
Два дня спустя Лаума сняла комнату в Задвинье. Там она прожила две недели. И опять однажды утром, когда она вернулась домой, к ней явилась жена управляющего домом и заявила:
— Вам придется освободить эту комнату. Мы не сдаем квартиру проституткам. С вашей стороны было нечестно скрывать свое занятие.
Опять донос исходил от какого-то приличного молодого человека.
Лаума знала — это работа Залькална, он всюду следовал за ней по пятам. И опять ей пришлось уйти. Соседки по дому облегченно вздохнули: матери больше не опасались, что их дочерей может кто-либо совратить дурным примером, жены и невесты, не дрожали за нравственность своих мужей и женихов.
Лаума нашла комнату на далекой окраине, у Видземского шоссе. Несколько недель она прожила там среди простых рабочих людей и уже стала думать, что здесь ее оставят в покое. Но однажды утром к ней постучала дворничиха, которая заменяла управляющего домом:
— Приходил какой-то мужчина. Он сказал…
