— Ладно, попытаюсь, может быть, даже завтра.
— Если только тебя пустят в больницу.
— Как-нибудь изловчусь. Ну, как нога? Операция прошла успешно?
— Кто его знает. Кость переломлена, оказывается, не в одном месте, а в двух, — сгоряча не разобрались. Сделали операцию. Теперь должно заживать.
— Что они говорят, хромать не будешь?
— Возможно, что не буду. Но я здесь видел людей, которым говорили то же самое, а в конце концов, их выписывали с несгибающейся ногой. Эх, чего там! Мне все равно, я приготовился к самому худшему.
— Ну, ну, опять разволновался.
— Я вовсе не волнуюсь. Все обдумано, все предусмотрено. Согласись, что только полноценному, здоровому человеку стоит жить. Какой смысл жить безногому, слепому, глухому, больному туберкулезом?
— Даже калеке имеет смысл жить.
— А что особенного представляет собой смерть? Только известное событие в неизвестном будущем.
— Довольно об этом. Эти глупости мы выбьем у тебя из головы. Кроме того, если ты что-нибудь сделаешь с собой, кое-кто истолкует это по-своему.
— Несчастная любовь? Ну нет, только не это!
— Многие так поймут. В том числе и она. Ты же не захочешь удостоить эту женщину такой большой чести?
— Конечно, нет.
Они рассмеялись и заговорили о другом. Время, отведенное для приема посетителей, незаметно подходило к концу. Завязалась оживленная беседа, и никто бы не сказал, что Карл своими остротами только пытался заглушить затаенную в глубине сердца тоску.
— Как ты переносишь запах лекарств? — спросил Волдис.
— Сначала тошнило. Всякие карболки, тинктуры, пластыри… Если бы ты знал, как скверно быть таким беспомощным ребенком. Молодые женщины обходятся со мной, как с бесполым существом. Стыдно даже подумать.
— Время истекло! — прервала медицинская сестра больничную идиллию. Раздались звуки поцелуев, кое-где на тумбочках увядали принесенные цветы,
— Тебе, конечно, понадобятся деньги, — сказал Волдис. — На, возьми несколько латов.
— Спасибо. Иногда сюда приносят газеты и фрукты. Когда ты опять придешь?
— Посмотрим, как выйдет. Если не удастся раньше кончить работу на пароходе, приду в следующее воскресенье. А книги постараюсь доставить завтра вечером. Никому не надо передать привет?
Карл горько усмехнулся.
Волдис вышел из палаты. По больничному саду гуляли выздоравливающие. Кое-где между кустов маячили серые фигуры — с забинтованными головами, с висящими на перевязи руками, бледные и хилые. Женщины и мужчины. Страдание… страдание… Все бараки полны страдании. Каждую ночь кого-нибудь уносят в часовню: смерть была здесь частой гостьей.
Впереди Волдиса шла женщина — серый поношенный халат, белые больничные чулки, левая рука висела на перевязи. Она дошла до того места, дальше которого не разрешалось ходить больным, и повернула обратно. Волдис хотел пройти мимо и посторонился, боясь задеть больную руку женщины.
Женщина остановилась и посмотрела на Волдиса. Он взглянул на нее и покраснел — то ли от смущения, то ли от радости.
— Лаума! Ты! — горячо воскликнул он. — Сколько времени мы не виделись!
— Я уж думала, ты не захочешь меня узнать, — улыбнулась Лаума.
— А ведь я решил, что ты уехала из Риги. Ты давно в больнице?
— Недели три. А ты давно в Риге?
— Недели две. Что с тобой?
— Эх, не хочется и говорить о таких вещах. Скучная история.
— Тебе поранило руку?
— Немного. На работе занозила локоть. Стало нарывать, наверное началось заражение крови. Рука распухла, побагровела. Больше недели я ходила в амбулаторию, потом вдруг под мышкой воспалилась железа, сильно распухла. Дергало так, что ночью не могла спать… Но к чему я тебе рассказываю о таких мелочах. Не сердись за мою глупую болтовню.
— Лаума, будь такой же, как прежде. Мы относились друг к другу гораздо проще.
Девушка опустила глаза.
— Рассказывай дальше. Тебе сделали операцию?
— Да, разрезали нарыв. Теперь скоро поправлюсь. Еще одна перевязка и можно будет выписываться. Только… Боюсь, как бы не остаться с негнущейся рукой. Я слышала разговор заведующего бараком с ассистентом. Возможно, какой-то там нерв перестанет действовать. Я не могу выпрямить руку. Сейчас делают массаж и электризацию, но что из этого выйдет — увидим!
Некоторое время они стояли молча. Мимо них деловито сновали санитары и сестры. Поблизости бродили скучающие больные; некоторые с любопытством поглядывали на них.
— Жалко тебя… — сказал еле слышно Волдис, глядя в сторону.
Лаума хотела улыбнуться, но Волдис был так грустен, что ее напускная беспечность исчезла.
— Жалко тебя… — повторил он и на прощанье пожал ей пальцы, на которых шелушилась темная, загрубевшая кожа.
Лаума ничего не ответила. Словно застеснявшись, она спрятала руку под полу халата.
***
— Вас ждет какая-то барышня! — сказала Андерсониете Волдису, встретив его во дворе.
«Конечно, Милия…» — подумал Волдис, подымаясь по лестнице и пытаясь вспомнить, в каком виде он оставил комнату.
Милия сидела, будто позируя фотографу, уставившись на свою сумочку. Когда вошел Волдис, она поднялась навстречу ему, серьезная, почти печальная. Сейчас ей была бы к лицу траурная вуаль. Она бесстрастно протянула Волдису свою теплую руку.
