Сколько я знаю семей, которые оказались на грани развода после Беслана… Беслан…
Ребенок, которого я носила в себе, — стал продолжением Беслана… Но я ничего не знала об этом — все девять месяцев… Было только какое-то предчувствие, какое-то слепое предчувствие. Особенно остро оно дало о себе знать в декабре, после вторых похорон…
К тому времени мы чуточку успокоились, а потом — вдруг — телефонный звонок: сдайте кровь на ДНК-экспертизу… Зачем нам кровь сдавать? Мы уже своего похоронили! Нет, говорят, нужна ваша кровь… Ну, сдали мы… И тут звонок: вы похоронили не своего ребенка, а чужого. Ваш в Ростове лежит. Представляете?
Могилу раскопали, мальчика оттуда достали, и новый гроб в землю опустили… Опять похороны. Вторые за несколько месяцев! Не слишком ли много для одного ребенка?!
И все заново… Слезы, кладбище, закрытый гроб, — а что в нем, и увидеть уже нельзя… Аборт…
Но тогда… Да, тогда меня и тряхнула эта мысль: неужели все это пройдет бесследно для этого ребенка? К врачам ходила. Все меня успокаивали: все нормально будет, разве что нервный немного будет… Ну что ж, дети часто нервными бывают.
Проходила я эту беременность спокойно. Сидела дома, пыталась думать о том, каким родится этот ребенок; загадывала, чтобы он на сына похож был…
Роды нормально прошли, без осложнений… «Девочка», — показали мне ее, и все нормально вроде бы было… Я ничего не заметила тогда. Ну как, она же в смазке была, — что там увидишь. А кормить мне ее не принесли…
И вечером не дали, и утром следующего дня… Я уже волноваться стала: где моя девочка? Почему мне ее не приносят?
Принесли, наконец. Беру на руки и… Мне плохо так стало!
— Что такое? Что у нее на лице? — кричу.
А медсестра успокаивать меня стала: ничего, говорит, это часто у ребят такое бывает, может, сосуды полопались во время ваших потуг.
Я рыдаю, а она успокаивает меня: у моей племянницы такое же было… и что-то там такое… тра-та-та… тра-та-та… и слов не помню, которые она говорила… «И все пройдет, пройдет», — слышу.
Я все ближе и ближе к ее лицу наклоняюсь… А оно наполовину темно-малиновое… Как будто кто-то кистью ровно половину покрасил краской… Какой ужас… Девочка, и с таким пятном! Как же ей жить?
Ее уже унесли, а я мечусь по комнате, руки дрожат, слезы катятся по лицу… За что? Почему? Как она будет жить? Такое уродство!..
Она же девочка…
Ночью я пробралась в детскую комнату, детки в ряд лежат, утянутые пеленками, — как коконы, тугие коконы, которые превратятся потом в прекрасных бабочек… Иду вдоль кроваток, и сердце лопается от боли, — мою девочку издалека видно… Закрываю рот рукой, чтобы не разбудить их своими рыданиями, и отхожу… И опять возвращаюсь: пятно не исчезает, оно как будто становится ярче… И снова отхожу, и снова возвращаюсь: смотрю на него, как заколдованная, словно оно какой-то мистический знак… Отметина…
Врачи мне потом подтвердили: да, это родимое пятно. Его ничем не вывести, не убрать. Это на всю жизнь. В дальнейшем цвет может усилиться или потемнеть. Родимое пятно начинается под подбородком и поднимается до корней волос, захватывая даже левое ухо.
И последнее, чем меня врач добил: такие пятна закладываются с 4-й по 6-ую неделю беременности.
Это первая половина сентября…
Тогда, первого сентября, я и не знала о том, что уже была беременной.
Но что — стресс, пережитый в школе? Или увиденные трупы, детей в морге? Или похороны моего мальчика? Или лекарства, которые мне кололи в те дни? Что именно отпечаталось на ее крохотном лице? Я все время ищу ответ…
Когда я еще носила ее в животе, я думала: пусть этот ребенок родится в память о моем сыне. Мы расскажем ей, как она появилась на свет, как пережила вместе с нами тот черный сентябрь, как пришла на свет взамен своего брата… Я вот так думала, да. И может, Бог разгневался на меня за эти мысли: «Хочешь сделать этого неродившегося ребенка памятником старшему — и любимому? Получай!»
Вот он, памятник…
