Про приют, который три года назад за свой счёт открыла местная помещица Кашина, я прочитал в газете. Проникшись идеями благотворительности, престарелая и весьма небедная дама выделила неплохое именье. По лекалам фонда была разработана экономическая и учебная программа. Сироты и инвалиды могли здесь работать, учиться и, в общем-то, надеяться выжить, получив неплохие стартовые позиции. Были разбиты многочисленные огороды, организованы три цеха, работала начальная школа. При центре быстро организовался даже небольшой детский дом для совсем малюток, ну несли крестьяне сюда своих детей, которых не могли прокормить. Развивалось всё постепенно и успешно, пока помещица не заболела.
Судя по наспех собранной информации, которую мне передал бывший учитель заведения Иван Глеб, всё было неплохо. Даже болезнь патронессы не сильно повлияла на быт местных воспитанников. Но неожиданно во главе усадьбы появился новый управляющий поляк Калиновский. Представитель разветвлённого польского рода, втёрся в доверие к Кашиной и её соратницам, быстро отстранил неугодных людей и занялся какой-то дичью. Огороды и цеха превратились в барщину с каторгой. Об учёбе забыли, как и о медицинской помощи. Народ всё шёл в заведение, только не понимал, что уже оказался в тюрьме.
А ларчик причин такого отношения открывался просто. Ну не могли окрестные паны безрадостно смотреть, как рядом фактически процветает коммуна. Там живут сытые и довольные люди, которые совсем не зависят от окружающей реальности и даже создают конкуренцию. За пару лет бывший управляющий выкупил достаточно пахотных земель вместе с небольшими деревеньками, где дал народу волю, за обязанность снабжать продуктами воспитанников и рабочих. Ведь окрестные крестьяне смотрят на это дело, чешут репы и думают. И мысли их направлены явно в другую сторону, противоположную мнению помещиков. В общем, слишком круто взялись местные энтузиасты, не рассчитав свои силы и риски. А поплатились за это самые беззащитные — дети.
—Здесь, что? — киваю на одноэтажную пристройку, некогда находящуюся явно в лучшем состоянии.
—Больница, вернее, бывшая, — подобострастно ответил Глеб, — Пан Ян решил, что доктор для быдла — это излишняя роскошь и выселил его. Оставил барак, чтобы больные могли отлежаться. Сам же медикус ещё не уехал и имеет практику в ближайшем городке.
Грязные лежанки, сырость и безнадёга. Вот как можно охарактеризовать некогда светлую и побелённую мелом палату. А ещё большая беспросветность в глазах десятка детей разного возраста. Нездоровая кожа, всклоченные волосы, растрескавшиеся губы и грязь, куда без неё. И что-то неуловимо ущербное с признаком даже не страха, а ужаса. Подхожу к лежанке, где сидит и безучастно глядит в пыльное окошко красивая девочка лет двенадцати. Хотел провести рукой по светлым и ещё пушистым волосам, но реакция меня шокировала.
Нечеловеческий крик полный отчаяния, резкий прыжок и девочка бьётся на полу как раненный оленёнок. К ней быстро подбегает подружка и начинает что-то шептать в ушко, пытаясь успокоить. Одержимая же раскачивается и верещит на одной волне какую-то мантру. С трудом удалось разобрать: «Не надо больше дяденька», «Больно», «Не губите».
У меня аж всё оборвалось внутри. Я по-иному посмотрел на контингент больных. Сразу не догадался, что собрались здесь в основном красивые девочки. И причина ужаса и безнадёги в их глазах имела вполне себе понятный оттенок. Кто сталкивался с жестокостью, особенно на войне, такие вещи распознаёт сразу. Это я чего-то расслабился и ожидал простых подлостей по закону данного времени.
Я в принципе не плачу. Ну вот нет у моего нынешнего организма такой опции. Это не значит, что у меня атрофированы чувства или повышенная безжалостность. Просто современные реалии во всей своей красе — это чудовищное потрясение для человека XXI века. Многие вещи не укладываются в голове, даже с учётом повышенного цинизма потомков. От них я и защищаюсь, стараясь отключить эмоции, дабы окончательно не рехнуться. Но есть вещи, которые я не терпел никогда, в своём мире тоже. Только там я ничего не мог сделать, а вот здесь стараюсь в меру своих сил. Но не всегда получается уследить за всей дикостью. Для многих дворян их преступления — обыкновенные шалости, не стоящие и медного гроша. А если кто-то переборщил — убил там случайно или искалечил, так ведь на всё воля божья и господская.
Странный рык выдало моё горло. Это даже не рычание, а какой-то безнадёжный клёкот. Всё бесполезно. Ты работаешь, издаёшь законы, стараешься облегчить жизнь одним, но так чтобы сильно не обидеть других. Но всегда находятся те, кто ставит свои устаревшие понятия о законе выше общества. И ведь прекрасно понимают, что это сойдёт им с рук. И даже прогрессивное общество, зачитывающиеся Вольтером с Руссо, бредящее свободой и либерализмом, простит им большинство преступлений. Простой народ в сферу дворянских интересов не входит. Они высшая каста и все эти идейки направлены исключительно для правящей прослойки.
