В своей книге московский писатель Светлана Петрова выражает через своих героев все чувства, похожие на наши: страсть, измена, предательство, гордость, вера и неверие, отчаянное желание жить и скверное желание умереть. И, конечно, иллюзия, что забвение избавляет от боли, а признание вины — от страданий. Слава Богу, есть любовь, над которой ни властны ни начальство, ни глупость, ни время. Пока есть любовь — жизнь продолжается, ее можно терпеть и даже быть счастливым.
Светлана Петрова
Беспамятство
роман
ИСТОРИЧЕСКАЯ
КНИГА
УДК 821.161.1 ББК 84(2Рос=Рус) ПЗО
Петрова С.
ПЗО Беспамятство: Роман / Светлана Петрова. — СПб.: Алетейя, 2010. — 344 с.
ISBN 978-5-91419-344-4
...Люди — такие, как они есть: недобрые, добрые и очень добрые, и не сразу понятно, от каких больше зла. В реальности многие мне бы не понравились, но в книге я нежно люблю их всех, они раскрыли передо мной свои души и мысли, и я благодарна им за непротивление писательскому насилию.
Государство, где этим людям судьбой назначено быть, не стоит и доброго слова, но я всё равно говорю о нём, потому что наболело и потому что мы все каждый день имеем с ним дело.
Слава Богу, что есть любовь, над которой не властны ни начальство, ни глупость, ни время. Любовь — везде и во всём. Пока она есть — жизнь продолжается, её можно терпеть и даже быть счастливым.
Больше я ничего не могу сказать об этой книге. Разве только ещё одно: когда я её писала, мне было легче жить. Теперь опять наползает тоска и требует новых слов.
УДК 821.161.1 ББК 84(2Рос=Рус)
ISBN 978-5-91419-344-4
Я не знаю, жизнь - благо или нет.
Варлам Шаламов
От автора
Писателя всегда что-то толкает в спину: нежный ли смех, злобный плевок, кичливая власть сильного или горе слабого. Для меня в последнее время мучителен разрыв между прогрессом и жизнью души в бренном теле. Той самой неповторимой жизнью, которая кем-то и зачем-то нам дана в се бесчисленных и неожиданных проявлениях.
Смотришь, смотришь, радуешься, болеешь и страдаешь, и вдруг - приходят слова, слагаются в лад и начинают материализоваться в книгу. Тогда остается надеяться, что сумеешь выразить в ней чувства, похожие на чувства других.
Страсть, измена, предательство, гордость. Вера и неверие, отчаянное желание жить и скверное желание умереть, как попытка избежать испытаний. И, конечно, иллюзия, что забвение избавляет от боли, а признание вины - от страданий.
Люди — ни плохие, ни хорошие, а такие, как они есть: недобрые, добрые и очень добрые, и не сразу понятно, от каких больше зла, В реальности многие мне бы не понравились, но в книге я нежно люблю их всех, они раскрыли передо мной свои души и мысли, и я благодарна им за непротивление писательскому насилию.
Государство, где этим людям судьбой назначено быть и где они слишком часто чувствуют себя униженными и беззащитными, нс стоит доброго слова, но я всё равно говорю о нём, потому что наболело и потому что мы все каждый день имеем с ним дело.
Слава Богу есть любовь, над которой не властны ни начальство, ни глупость, ни время. Любовь - везде и во всём, в каждой щёлочке, в самом заброшенном месте, чтобы оно не оставалось пустым и холодным. Пока есть любовь — жизнь продолжается, её можно терпеть и даже быть счастливым.
Больше я ничего нс могу сказать об этой книге. Разве только ещё одно: когда я её писала, мне было легче жить. Теперь опять наползает тоска и требует новых слов.
Часть первая
Глава 1
Районный суд размещался в трехэтажном безликом здании, затерявшемся в старом московском дворе. Ветхим дом не назовёшь из-за крепости стен, выложенных ещё при царе-батюшке, когда кирпичи обжигали из качественной глины и цемент не замешивали с песком пополам, поэтому сносу дом не подлежал, но и на капитальный ремонт тратиться нс стали, сделали косметический, с обязательными железными прутьями на окнах. Постсоветская Москва обрешетилась молниеносно и фундаментально. Сначала тюремные переплёты резали глаз, потом к ним привыкли, как к части современного пейзажа, позже кое-где на европейский манер появились металлические жалюзи - тоже нс Бог весть какое изящество, но от кражи спасает. Создаётся впечатление, что воровство как явление нагрянуло в Россию лишь на исходе двадцатого века.
Разумеется, воровали и раньше, хотя не так крупно, массово и нагло. Ворами были щипачи, форточники, медвежатники, мелкие мошенники, но не высокие чиновники. Даже не средние. И не потому, что за воровство служащий навсегда вылетал с должности и из общества себе подобных, но не погубленных этой низменной страстью. Воровство считалось настолько аморальным, что человеку небедному воровать оказывалось себе дороже.
Нынче в силу вступали иные нравы и другие правила, по которым крупное воровство, получившее для затемнения истинного смысла латинское название «коррупция», что по-русски значит «порча», сделалось узаконенным. Чиновно-олигархическая власть, поправ дырявые законы грудничковой демократии и сделавшись самым масштабным расхитителем народного достояния, развязала руки жуликам всех степеней и калибров, увеличила ставки на кону: чем больше украл, тем больше шансов выйти сухим из воды. В сети правоохранительных органов, которые сами подгнили основательно, солидная добыча попадает случайно или попутно, и чаще всего до суда дело нс доходит, рассасывается но дороге.
