Когда дверь нельзя открыть? Когда она распахнута.
Это правда.
Блейн — это правда.
Блейн — это правда.
Что это такое: о четырех колесах и воняет? Мусорная машина. И это правда.
Блейн — это правда.
Не сводить с Блейна глаз. Блейн — это боль. Вот правда.
Я уверен, что Блейн опасен, и это правда.
Что это такое: черная, белая и вся красная? Зебра, краснеющая от смущения. Вот правда.
Блейн — это правда.
Я хотел бы вернуться, и это правда.
Мне придется вернуться, и это правда.
Если я не вернусь, я сойду с ума. Это правда.
Но я не сумею вернуться домой, пока я не найду камень, розу и дверь. Это правда.
Чу-чу — это поезд, и это правда.
Чу-чу, чу-чу.
Чу-чу, чу-чу, чу-чу.
Чу-чу, чу-чу, чу-чу, чу-чу.
Я боюсь. Это правда.
Чу-чу
Джейк медленно поднял голову. Сердце бешено колотилось в груди — так сильно, что с каждым его ударом перед глазами у Джейка начинали плясать яркие огни, точно после фотовспышки.
Он явственно представил себе, как мисс Эйвери отдает сочинение папе с мамой. Рядом с мисс Эйвери с грустным видом стоит мистер Биссетт, а она говорит своим чистым, но безликим голосом: «Ваш мальчик очень серьезно болен. Если нужны доказательства, почитайте его экзаменационное сочинение».
«Я заметил еще, что в последние три недели Джон сам не свой, — добавляет мистер Биссетт. — Иногда он как будто испуган и все время слегка заторможен… отрешен, если вы понимаете, что я имею в виду. Je pense John est fou… comprenez-vous?[11]»
«Может быть, — это опять мисс Эйвери, — у вас дома в доступном месте хранятся какие-нибудь седативные препараты, которые Джон потихоньку от вас принимает?»
Насчет седативных препаратов Джейк не был уверен, но доподлинно знал, что у папы в нижнем ящике стола припрятано несколько граммов кокаина. И отец, без сомнения, решит, что там-то Джейк и «попасся».
— А теперь я скажу пару слов насчет книги «Уловка-22»[12], — продолжала мисс Эйвери. — Для шести-, семиклассников эта книга действительно сложная, но она все равно вам покажется изумительной, надо только настроить себя на ее
Он обратился к последней странице своего экзаменационного сочинения. На ней не было ни единого слова, только еще одна вырезка из журнала, аккуратно приклеенная посередине листа, — фотография падающей Пизанской башни, заштрихованная черным карандашом. Темные восковые линии переплетались в безумных изгибах и петлях.
Раскрасил ее, вероятно, сам Джейк… больше некому.
Но он не помнил, как делал это.
Совершенно не помнил.
Теперь он представил себе, что ответит отец мистеру Биссетту: «Fou. Да, мальчик определенно fou. Ребенок, которому выпала исключительная возможность проявить себя в школе Пайпера, а он пустил ее псу под хвост, ДОЛЖЕН БЫТЬ fou, вы со мной согласны? Ну… предоставьте это мне, а уж я разберусь. Справляться с проблемами — это моя работа. И я уже знаю решение. Саннивейл. Ему надо какое-то время пожить в Саннивейле, заняться… не знаю… плетением корзин и прийти в себя. Вы не волнуйтесь, ребята, за нашего мальчика. Он может, конечно, сбежать… но ему не укрыться».
Неужели его действительно отправят в дурдом, когда выяснится, что у него крыша поехала? Джейк, кажется, знал ответ. Уж будьте уверены! У себя в доме отец не потерпит какого-то полоумного, пусть даже им будет его родной сын. Его увезут — не обязательно в Саннивейл; но там, куда его заботливо поместят, непременно будут решетки на окнах и здоровенные дядьки в белых халатах и ботинках на каучуковой подошве, с крепкими мышцами, настороженными глазами и набором шприцев для подкожного впрыскивания искусственных снов.
