— Даже не думай об этом, — рычит он.
Мне еле удается успокоить свое сердце, прежде чем оно выпрыгнет из груди от страха. — Думать о чем?
— Побег. Даже не думай о побеге. Либо мы тебя пристрелим, либо акулы тебя съедят, если ты упадешь с высоты в сто футов.
Мой рот открывается, и я сжимаю губы.
Он отпускает меня, но я вижу в его глазах что-то вроде беспокойства. Это заставляет меня думать, что это может быть выходом, и он беспокоится, что я только что это поняла.
Прежде чем я успеваю что-то сказать, волосы на затылке встают дыбом. Кожу покалывает, и это сочетание напоминает мне о том, что ты ожидаешь почувствовать, когда кто-то за тобой наблюдает.
Я смотрю налево, чтобы убедиться, что я права.
Эйден стоит у стеклянного окна от пола до потолка и наблюдает за мной.
Судя по столу позади него, он, должно быть, находится в своем кабинете или офисе.
Нас разделяет, наверное, сорок футов, но я чувствую жар в его взгляде. Как прошлой ночью.
Его темные, зловещие черты окрашены той дикой зачарованностью, которая ослабляет мою решимость.
Он продолжает называть меня ангельским личиком, как будто видит во мне что-то, напоминающее ему о чистоте.
Я настолько далека от этого, что не могу вспомнить, каково это — быть чистой.
Этот дьявол Джуд Кузьмин испачкал меня и очернил мою душу.
Я — лишь тень прежней себя, пытающаяся вернуться назад, и я не могу просто так сдаться.
Я не могу позволить этому мужчине овладеть мной, даже если я не знаю, что делать, когда он рядом.
Мне нужно найти выход, пока все окончательно не потеряно, включая меня.
Эйден
Не думаю, что когда-либо я так взбесился, как тогда, когда увидел, как Максим поднял руку на Оливию.
В тот момент, когда он коснулся ее, она действительно чувствовалась моей женщиной. Я чувствовал то же самое и вчера вечером, и сегодня утром, когда я оставил ее спящей в моей постели.
Мне не стоит сердиться на Максима. Я знаю, что его разозлило.
То же самое вызвало гнев во мне, потому что я увидел, что она тоже смотрит в сторону ворот.
Она умница, что использует свои навыки, чтобы разведать территорию моей крепости и поискать щель.
Конечно, я знаю, что она хочет сбежать. Любой, кто попал в плен, будет думать о стратегии выхода. Даже если он в ужасе от последствий такого глупого поступка.
Такая женщина, как она, отбросит последствия и постарается сделать все возможное, чтобы получить желаемое.
Вот кто Оливия. Мне не нужно знать ее долгое время, чтобы увидеть эту искру огня внутри нее, которая заставляет ее двигаться вперед. Это заставляет ее хотеть дать отпор и остаться в живых.
Она также хочет свободы. Она как дикая птица, пойманная браконьерами в клетку и пытающаяся вырваться на свободу.
Может быть, именно этот огонь изначально и привлек меня к ней.
Эта огороженная территория может быть для нее единственным путем к спасению, если она сможет пройти через нее. Она смотрела на это так, как будто могла, и я бы не исключал, что она попытается. У меня там есть камеры, как и везде, и я уверен, что она это знает, но это не остановит ее от попытки.
Я бы тоже попробовал на ее месте.
Это самая старая часть дома. Я оставил ее такой намеренно, потому что она напоминала мне о доме, где я жил в России с обоими родителями. Мы жили на Ласковом пляже в Санкт-Петербурге. Моя мама постоянно водила Виктора, Максима и меня на пляж. Летом это было каждый день.
С тех пор я всегда живу рядом с пляжем, независимо от того, в какой стране я нахожусь. Дом, который я делил с Габриэллой, тоже был пляжным домиком.
Я продолжаю наблюдать за ней, хотя она первой отводит взгляд, и мое собственническое чувство по отношению к ней заставляет меня следить и за Максимом, который не сводит с нее глаз.
Он делает только то, что я просил, но меня бесит, что он вообще смотрит. Он не может смотреть на нее и не чувствовать притягательного притяжения песни сирены.
Я слышу его громко и с идеальной ясностью отсюда. Такое ощущение, что он кричит на меня, как какой-то бедный моряк, который потерял свой путь в море, и свой разум тоже.
— Знаешь, Пахан, если бы я не ошибался, я бы предположил, что ты планируешь убить своего брата, — говорит Илья у меня за спиной.
Странно, что я не слышал, как он вошел.
Он резко приподнимает бровь, и я смотрю на него с присущей мне беспечностью.
— Нет.
— Разреши говорить свободно, Пахан?
— Слушаю.
— Возможно, будет разумно дистанцироваться от девушки, если она пудрит тебе мозги.
— Почему ты думаешь, что она пудрит мне мозги?
— Я знаю, что она это делает. — Он замолкает на мгновение, и на его каменном лице появляется беспокойное выражение. Беспокойные глаза смотрят на меня, что необычно для Ильи. — Я думаю, было бы благоразумно, если бы ты вытащил из своей системы все увлечение, которое тебе нужно.
Он имеет в виду — трахни ее и забудь, как я делаю с каждой другой безликой женщиной, с которой сталкиваюсь.
После того, что произошло до сих пор, у меня есть чувство, что это будет не так просто. Или я бы уже это сделал. Мне не нужно, чтобы он говорил мне, что я должен трахнуть женщину, чтобы снова пережить свое очарование.
