Воскресный день означал для Германа одно – сегодня он может провести его с детьми. Усевшись на испещренном узорами ковре, который надежно укрывал холодные древесные доски, он глазами пробежал по всем этим задумчивым детским лицам. Громкий, по-своему уютный, отцовский голос рисовал перед юными слушателями целые необозримые миры, озвучивая слова из очередной по-детски простой сказки. Дух наивной увлеченности витал в воздухе, шаловливо приоткрывал у некоторых детей их маленькие рты во время приключенческих перипетий. Герману бросалось в глаза, как заинтересованность создавала едва заметные бессознательные движения в этих крохотных тельцах, кто-то сжимал от избыточного волнения ладошки в кулак, кто-то осуждающе и неритмично качал головкой. Казалось, что жизнь в этой богом забытой местности остановилась, и все удалились в далекий сказочный мир, только одна мать, тихонько склонившись под тусклым светом, намывала посуду в огромном тазу, и была тем якорем, который держал в действительности ускользающий призрачный мир, созданный отцом. Но вот Герман озвучил заключительное слово на последней странице книжки и вся прелесть таинства развеялась в сельском воздухе базельского дома. Дети, обхвативши отца крохотными ладошками, умоляли продолжить это увлекательное путешествие, но Герману больше нечего было прочитать им, ведь все сказки, обитавшие на полках укромного деревянного шкафа, спрятавшегося в углу, были уже им не понаслышке знакомы. Десять печально-молящих глаз не могли не растопить сердца отца, в его голове мелькали быстрые мысли, как вспышки, он усиленно пытался придумать развлечение.
