Бесприютный полностью

А я стоял в средине. Со дня на день это положение становилось невыносимее. И самым роковым в моей судьбе было то, что это внешнее раздвоение перешло во внутрь. Та же ожесточенная борьба несогласимых противоречий, в которую втянули меня эти женщины, бушевала и внутри меня, но еще страшнее, ожесточеннее, безжалостнее.

Я потерял внутреннее единство. Я был расщеплен на два душевных центра. Одно я во мне любило прямую линию, другое любило изогнутую. Часто, когда порыв нежности тянул меня к моей невесте, я чувствовал в себе противоположное течение — и останавливался. Доходило до того, что в присутствии обеих женщин я чувствовал себя разорванным на две части, как те несчастные, которых в варварское время привязывали меж двух коней и гнали в противоположные стороны. — Две женщины, как магниты, сконцентрировали в себе все силы двух различных общественных классов: во мне были элементы, родственные обеим, и меня с непобедимой силой тянуло в разные стороны. Где-же было мое настоящее я, моя истинная личность? В обеих половинах? Или в одной? В какой-же? И что такое другая, та, которая без меня?

Моей idée fixe стало раздвоение моей души; а в один прекрасный день психическая двойственность приняла физическую форму: я увидел самого себя с двумя головами и четырьмя глазами. Это видение явилось один раз и исчезло навсегда, но оно наполнило меня ужасом, я чувствовал это воспоминание всегда за моей спиной, как пылающие Содом и Гоморру, и бежал от него в сознании, что если я обернусь и взгляну на пламя и серу, летящую с неба, то я так же, как жена Лотова, обращусь в соляной столб.

Бремя мое стало непосильно; я чувствовал необходимость найти кого-нибудь, в чью душу я мог бы перелить мои страдания; ибо нет лучшего успокоения в горе и заботе, как найти собрата по несчастию. Эта потребность явилась, как властное веление, и как жалобная мольба. Но когда я решался, то вдруг предо мной вставало сомнение, а за ним я видел, что путь мой двоится, и я не знал, к кому идти, в чью дверь стучаться. Ибо одна — я имел эту мучительную уверенность — примет меня, как непрошеного гостя, муки которого внушат ей одно сострадание, но не теплоту сочувствия, и приготовит этим мукам соломенное ложе на каменном полу. Другая же прижмет их к сердцу, как родных детей, и уложит их в лебяжьем пуху, и поцелует и навеет тихий сон. И меня тянуло к ней, хоть не она должна была быть мне ближе...

В общине, у пастора которой гостила Агнесса, праздновали крестьянскую свадьбу. Было близко к рассвету, комната полна была пыли и дыма, гости шумели. Я вышел с Агнессой в сад. Чувствовалась уже утренняя прохлада. Воробьи сонно чирикали под навесом. За садом, в аллее старых вязов мы сели на скамью. Меж старых стволов виден был белый туман, подымавшийся на лугах; на востоке алела заря.

Я исповедался. Она не сказала ни слова, лишь спрятала свое лицо в руки с немым жестом, напомнившим мне одну картину: в сознании безмерного, но непреодолимого горя стоит на коленях женщина и молится: „Отче наш...“

Вдруг что то светлое мелькнуло в сумерках. Кто то проскользнул мимо нас, остановился и скрылся. Это была моя невеста. Я окликнул ее, но она не ответила. Я позвал еще раз — она шла дальше. Я понял, что дало ей эту гордую силу; и вся любовь к ней, что была во мне, и все, что она для меня значила, потянуло меня к ней с неудержимой силой, но я остался, — а она удалялась все дальше и дальше. Я хотел бежать за ней, быть возле нее; но не двинулся с места: было во мне что-то сильнее этого порыва. И вдруг я увидел, что рядом с ней идет кто то, — как будто моя любовь, витавшая над нею, воплотилась в живой образ; и он не двигался, но становился все яснее. Он казался мне не похожим на других людей; но когда я спрашивал себя, в чем несходство, я не мог ответить, пока внезапно точно повязка спала с моих очей, и я увидел — самого себя.

Я схватил Агнессу за руку.

— Вот он, вот он...

Я чувствовал как дрожала ее рука в моей, я слышал ее голос, подавленный и трепетный. Она вырвала свою руку и бросилась к дому. Такого выражения ужаса, какое в этот момент промелькнуло на ее лице, я в жизни не видал.

Через два дня я стоял на железнодорожной платформе. Свистнул паровоз, поезд двинулся; платок в длинной тонкой руке долго развевался — потом лицо исчезло, прошли последние вагоны...

Алая заря потемнела вдруг предо мною и все во мне сгустилось в вечную ночь.

Ночь была вокруг меня, и я сидел на развалинах былого... Но я собрался с силами и пошел вперед; ненависть, сверкавшая в моих глазах, светила мне во тьме ночной, и сердце мое было переполнено горечью. И я грозил своему двойнику кулаками, язвил его презрительными словами, затыкал ему пасть, чтобы он не кричал о своих страданиях. А когда я увидал ту, которую он любил, я впал в бешенство, и пена выступила у меня на губах.

Однажды во время жатвы, когда полный месяц стоял над копнами, мы сидели вдвоем на лугу, где разостланы были полосы полотна для беления.

— Лучше бы ты уехал с нею, чем мучить здесь меня, — сказала она. — Ты подходишь к ней, и к таким как она, а не ко мне.